Автор: xild

"Маскарад", Театр им. Евг. Вахтангова, 15.03.2012

У Зощенко в одном рассказе было сказано: «У них, у буржуазных иностранцев, в морде что-то заложено другое… Как, скажем, взято у них одно выраженье лица, так и смотрится этим выражением лица на все остальные...

«Калека с Инишмана», Театр на Таганке, 19.01.2011

— потому что: а) Макдонах; б) Театр на Таганке. Ожидания были, а как же. И вместо них оправдалось что-то, чего я не просила. Ушла в антракте, испытывая смесь стыда и облегчения. Было действительно стыдно: ведь это...

«Горе от ума», Школа-студия МХАТ, 16.01.2012

"Горе от ума" замечательно тем, что при всей отточенности и определенности текста возможно множество исполнений, и совершенно непохожие могут оказаться удачными. Интересный Фамусов (Сергей Давыдов) — конечно, сразу хочется сказать, что слишком он молод для...

Новая драма

Есть мотивы, которые у разных авторов новой драмы постоянно повторяются. Автор может быть известным — а может нет; у него каждое слово может быть в цель — а может вызывать зубную боль неуместностью и...

«Хорошего человека найти нелегко», Театр Около дома Станиславского, 4.12.2011

Впечатление незавершенности, незамкнутого круга, как на японских гравюрах. А с другой стороны: что тут ещё завершать? Все, что можно, завершено: все, кого жалко, умерли. Всё, вроде как. Но есть тут какое-то не-всё, какое-то подразумеваемое...

«Доходное место», Сатирикон, 23.11.2011

Моя подруга — фанатка Перцеля — сначала отказывалась идти на спектакль, в котором его уже нет, но потом все-таки призналась, что любимый спектакль манит. Я на "Доходное" тоже собиралась-собиралась, долго не могла прийти, и вот сегодня пришла, и лучше бы не приходила.
От спектакля осталось хорошего лишь мадам Кукушкина (Марина Дровосекова) с дочками (Глафира Тарханова, Яна Давиденко); да ещё Белогубов был хорош, как всегда (Сергей Климов). Со всеми остальными что-то произошло. Перцеля нет — ладно (хотя какое ладно! — и всё-таки ладно, пусть он будет в Сатире); но трудно поверить, что всё только из-за него. Заменили старшего лакея и двух чиновников, тех, что почти без слов; но физиономия спектакля изменилась совершенно — это "Доходное место" я бы уже не стала смотреть двадцать раз; выдержала бы один раз, да и то до антракта.
Хороши были — маман, обе дочки и Белогубов. Милых слуг — моих любимцев — не было ни видно, ни слышно; Досужев сбавил обороты и был как-то менее заметен, чем обычно. Но все они — те, кого я перечислила — по крайней мере не добавляли фальши и не позорились.

Увы, сегодня самыми громкими и заметными были люди, которые откровенно фальшивили. Возникло ощущение, что фальшь прилипчива и заразна, как дурные манеры, как зевание, как глупость. Самое обидное, что я когда-то видела этих же артистов в этих же ролях — совсем другими. Я знаю, например, что Марьяна Спивак обычно не простирает рук и не подвывает трагически на словах "Вот что вы сделали со мной"; что обычно она не выглядит в этой сцене смешно. Я знаю, что обычно Максим Аверин не так откровенно подмигивает залу и не так развязно играет любимца публики; что его фраза "Вот они, герои-то" обычно звучит без перебора игривости — и действует. Зато Алексей Бардуков был сегодня явно в ударе: если обычно от его игры слегка неловко, то сегодня на него в сцене истерики прямо тяжело было смотреть, я уже не знала, куда девать глаза. Втроем — дядюшка, тетушка и племянник — они образовали даже некое единство, неестественное, не по-хорошему смешное.
И вроде стыдно было за смешки и зевки в зале, и за огоньки включемых телефонов, и за быстрые — или демонстративные — взглядывания на часы; а с другой стороны, нормальная, адекватная зрительская реакция.
Впрочем, подруга. с которой я ходила на спектакль (не фанатка Перцеля, а другая), сказала мне: "Это иногда радует, когда профессионалы лажают! Это значит, что они не боги!" 

Грустно.

«Женитьба», Коляда Театр (гастроли в ТЦ на Страстном), 16.11.2011

Совсем не ожидала такого, но «Женитьба» понравилась мне больше других спектаклей Коляды. Дело не в формах и средствах – они, в общем-то, не были неожиданными – а скорее в совпадении этих средств с общей атмосферой скоморошества. Балаган, а не театр.  Именно низовое, народное искусство и такой же юмор – вышли здесь на сцену, и были встречены публикой очень хорошо; если судить по смеху в зале, самыми искрометными шутками были: 1) возраст Агафьи Тихоновны; 2) единственный глазик Агафьи Тихоновны. Ах да, еще было: Агафья Тихоно-говна. Но не буду судить по смеху в зале (я вообще, честно говоря, боюсь таких людей), а скажу просто: самые удачные места в спектакле – на мой взгляд, те, где скоморох победил деятеля культуры. Этого последнего у Коляды и так не слишком много, но в «Женитьбе» его (деятеля) в первом действии и вовсе загнали в дальний чулан и заперли. И правильно сделали.
Но он, однако же, вылез под занавес – и, увы, окультурил хороший спектакль. Спектакль в спектакле, который показывают слуги – это такое, такое… В это время в зале непрерывно щелкал фотоаппарат – должно быть, фотографу показался красивым момент посыпания Женщины пухом; возможно, этот момент был красивым. Для меня – так даже слишком; а потом, когда Мужчина вдруг толкнул Женщину – а она опять метнулась к нему – а он опять толкнул, сбил с ног – а она опять к нему – а он такой весь негодяй, ушел, – а она такая стоит, закрыв (конечно) лицо ладонями – вот тут меня чуть не стошнило, вы уж простите. Потому что когда мне под видом Трагедии и Символа толкают обывательскую притчу, даже не притчу – присказку, дешевое обобщение, поневоле возникает вопрос: а не держит ли режиссер зрителя за дешевого дурака?
Но, к счастью, это лишь одна сцена – и та уже в конце; а кроме неё, здесь много чудесного. Восхитительный оперный Степан (Александр Кучик) – вот уж кто получал явное удовольствие от своей роли и дурачился больше всех! Агафья Тихоновна (Любовь Ворожцова) – какой чудесный голос, какие грациозные движения, какое чудо! Ягодин великолепен в роли Подколесина – а я его совсем в ней не представляла, вообще не знала, чего ждать. Но – как он музыкально и точно падал в обморок, как великолепно тупил, тормозил и сомневался его персонаж! С Ягодиным удивительно: он ведь как будто не делает ничего особенного, а эффект между тем полный; это технология такого высокого уровня, что кажется магией.

Крышки от самоваров на головах, подушки на пузе и на заду, павлиньи хвосты женихов и их же зазывные танцы у двери – и тут же почему-то вышитые иконы, «плюнешь и перекрестишься»; очень уже знакомая смесь, в этом театре именно так. И я вспомнила вдруг фильм «Андрей Рублев», где вообще довольно много печального и страшного, но в этом смысле больше всего запомнился скоморох, который, помните, пел про барыню, а потом встал на руки, заголив зад с нарисованной на заду рожей; этот момент почему-то живет в памяти как невыразимо печальный, хоть в основе вроде бы – все тот же народный смех.

«Луна и трансформер», Коляда Театр (гастроли в ТЦ на Страстном), 12.11.2011

 
Все было бы ещё печальней, если бы не Антон Макушин. Но это нечестно; Макушин вытянет что угодно своим присутствием на сцене – ему для этого нужно просто выйти и сказать несколько слов. Не то чтобы зритель вроде меня сразу растаял и проникся; нет, просто виртуальный тухлый помидор, уже приготовленный на поклоны, будет отложен в сторону, и мысли пойдут подобрее: что ж, все люди разные, и все – как это ни банально и ни странно в то же время – братья, и бог с ними со всеми, и я пойду, и уже поздно, и дальше, пожалуйста, без меня.
Николай Коляда вышел перед спектаклем и рассказал немного о Театре в бойлерной, и собственно о спектакле; рассказал о скандале в Белгороде, где какие-то кликуши обвинили автора пьесы в пропаганде педофилии, и как автор ездил пьесу защищать (на пиар похоже, а не на защиту, ну да ладно); и это так странно вспоминать сейчас. Помилуйте, какая пропаганда, какой ещё педофилии; если тут и есть криминал, то совсем другого рода.

Запретного и скандального – кому интересно – в спектакле нет совсем, и это ни хорошо ни плохо. Вот сцена; черный задник, скрывающий буфет центра на Страстном (сцена – в фойе). Два белых листа, внизу – ведерки с краской, кистями. Впрочем, на листах уже что-то есть; похоже на схему, или на упрощенную карту, или даже на модель мира; можно нарисовать такое, когда хочешь что-то понять. Или что-то кому-то объяснить. Написано: Х…Й. И ещё: ТАНЬКА ТВАРЬ. И: П…ДА. (Или «В П…ДУ», я не помню). Ещё: ЛОХ. Внизу, буквами поменьше и другим цветом: Быдлостан. (Наверное, имелась в виду все-таки карта). Что это, интересно? В каждой строчке только точки указывают на то, что читатель «карты» подразумевается культурный: фиговые листки на заборных словах нужны, чтобы его, не дай бог, не шокировать. Но тогда это не имеет никакого отношения к пацану – главному герою! Он что, достанет маркер и в лифте «х…й» напишет? Х…й вам, он напишет все как надо, без всяких пропусков, четко и правдиво.  
Маленький невинный компромисс – маленькое вранье; к сожалению, не единственное. Дед Мороз («Мароз», неубедительно подделывает детские каракули надпись на конверте) – с типично сантаклаусовским пузом и типичным же, его же, смехом, «хо-хо-хо», но в русской шубе и с русским посохом; странный гибрид Нового года и New Year: ни туда, ни сюда. Он был бы ещё гаже, если бы не человек внутри; Макушин такое чудо, что вытягивает и эту роль, и спектакль в целом. У Деда круглые щеки и светлые простодушные глазки-пуговки; а в конце он ещё садится на рояль и там болтает ножками в валеночках, и читает последние слова пьесы специальным сказочным дедморозовским голосом. И собственно слова, пьеса – становятся совершенно неважными; он может читать хоть таблицы Брандиса, это будет интересно и хорошо.
Да лучше б уж были таблицы. Из первых слов главного героя: девять лет, стандартная не особо благополучная семья, дом, двор, школа. Ну, это понятно, что ж дальше? Дальше попытки правдоподобно воссоздать картины именно этого детства, в конце девяностых. Жаргонные словечки лезут одно на другое, вытесняя друг друга, перемешиваясь; нет-нет, да и вспучится среди них какое-нибудь «сомнения бродят в моей голове» (это в речи девятилетнего мальчика, ага), или сложноподчиненное предложение – сложносочиненная мысль, уж очень кучерявая для младшего школьника. Из всего монолога – хоть стреляй, не складывается ребенок. Складывается ностальгирующий, не особенно интересный взрослый; ключи от детства он спьяну потерял,  если они у него вообще были.
Потому что детство – это не корявые каракули в письме Деду Морозу. Детство – это не в садике письку показать. Детство – это не восторженное внимание к тому факту, что кто-то громко пернул. И даже не покупка трансформера. То есть все это там тоже может быть, но все эти вещи – не определяют детства. В ребенке же что главное, что его отличает от взрослого? Он – верит. В бога, в бессмертие родителей, в правоту и всеведение взрослых, в Деда Мороза, в волшебство. В то, что где-то есть что-то очень хорошее, и оно придет когда-нибудь. В лучшее – в самом широком смысле. Большинство людей, как только вырастают – посылают подальше эту веру и живут Нормальными людьми: интересуются общедоступным, повторяют часто повторяемое, смотрят телевизор и не заморачиваются.
Вот и здесь – кроме общедоступного, всем такого знакомого – ничего нет. Нет волшебства, смешно и говорить о нем. Нет нарисованной двери, нет тропинки в волшебный лес, нет окна в небо – или хоть люка в преисподнюю; мир понятен, конечен, раз и навсегда очерчен. И тоска от этого смертная.
Каракули, писька и трансформер – да, наверное, в том или ином виде были почти в каждом детстве. Но это штампы, вот беда. Нормальным людям понравится, потому что это банально и у них тоже было; сытое ржание в зале на самых таких местах – вот вам подтверждение.

А ведь он признан, автор! Ученик Николая Коляды. Драматург.
 
 

«Гамлет», Коляда Театр (гастроли в ТЦ на Страстном), 10.11.2011

Одна моя знакомая как-то сказала о слоге Бабеля в "Одесских рассказах" — что он жирный, густой, имея в виду стилистическую насыщенность; и я сразу с ней согласилась, потому что и сама почувствовала отчасти то...