раза два во аде был: «Горячее сердце» А.Островского в театре им. Вахтангова, реж.Александр Коручеков

С сильнейшим предубеждением шел, отговаривали меня, предупреждали, что «не надо смотреть», да я и сам не больно-то рвался, просто вроде последний показ в сезоне, премьера еще зимой вышла, ну все-таки любопытно глянуть… И даже к антракту сомнения мои развеялись мало, хотя отчего «Горячее сердце» Александра Коручекова вызвало столь мощное неприятие в московской театральной среде, я не понимал. Да, налицо избыток песен и плясок (композитор Петр Налич), но не так чтоб спектакль безнадежно превращался в дивертисмент, что нередко случается, а здесь драматическая форма, несмотря на вставные номера, сколочена довольно крепко, не рассыпается. Да, исполнительского ансамбля, к сожалению, полноценного нет и сейчас — полагаю, что на премьерных представлениях «Горячее сердце» с этой точки зрения еще хуже смотрелось. Но и первый акт я высидел без напряжения, рассуждая: пускай несовершенное произведение — однако ж, ей-богу, не настолько все страшно, как меня настраивали. А второй акт меня буквально «пробил», вдруг сложились куски в мозаичный, но содержательно цельный рисунок, и не декоративный узор, а внятное, вменяемое режиссерской высказывание. К которому у меня остаются вопросы, претензии и неудовольствия по части как общего стилистического решения, так и отдельных приемов, «находок», символических деталей — но в целом против все ожиданий, вопреки заведомо негативному отношению спектакль меня прямо в сердце поразил.

Пьеса историками литературы и театра почитается за одну из лучших у Островского, имеет богатую, знатную сценическую судьбу, но сегодня к числу наиболее востребованных из наследия драматурга не принадлежит. Тем не менее коручековское «Горячее сердце» — второе в текущей московской афише, несколько лет назад в «Современнике» свою версию поставил Егор Перегудов (что-то я не вижу названия в репертуаре «Современника» — неужели сняли? тогда жаль, вот сейчас кстати бы сравнить…) И Коручеков, и Перегудов — режиссеры генетического «общего корня» — оба ученики Женовача, хотя и разных поколений. Я спектакль Перегудова смотрел дважды в разных составах (вместо Ивана Стебунова на роль Васьки Шустрова вводили Шамиля Хаматова), мне перегудовский подход к пьесе оказался исключительно близок, в первую очередь даже не по форме, не по стилистике, а мировоззренчески. «Горячее сердце» Егора Перегудова — апокалиптическое пророчество, где авторские и сатира, и лирика вписаны в совершенно несвойственный, ну по крайней мере непроявленный внешне у «бытовика»-реалиста Островского, контекст космический, а мелким людским дрязгам придан почти буквально вселенский масштаб, так что «вертикальные» взаимоотношения героев — с небом, с космосом, — выходят на первый план, становятся важнее горизонтальных, межличностных.

«Горячее сердце» Александра Коручекова на первый взгляд куда как попроще будет. При том что оформление Максима Обрезкова, «графичное», знаковое (бытовая предметность сведена к минимуму, к моделям, к силуэтам; основная конструкция в большей степени метафорична, нежели функциональна) пусть и не обещает выхода за пределы земного бытия, но и к поверхности земли не приковывает (наоборот, персонажи от сценической площадки то и дело отрываются, зависая на подвижных платформах, как на помостах). Но все-таки внимание здесь сосредоточено на том, как выстраиваются «горизонтальные» связи между лицами комедии — отсюда возникают «технические» проблемы, вероятно, частично решаемые в процессе доработки спектакля, но и спустя полгода после премьеры еще далеко не полностью устраненные — речь об актерской «технике», не о театральной машинерии. В первом акте только двое из исполнителей однозначно попадали в нужную «тональность» — недавний выпускник Щукинского института, и как раз с курса Александра Коручекова, принятый в вахтанговскую труппу Юрий Цокуров, играющий Ваську Шустрого, а также Мария Бердинских, которой наконец-то после долго перерыва досталась значительная, крупная, фактически главная в пьесе роль Параши. Остальным режиссер предложил задачи, которые кто-то из исполнителей недостаточно всерьез воспринял, кто-то не сумел в полной мере реализовать.

Что касается Сергея Маковецкого, тут все объяснимо: его Хлынов в «Горячем сердце» — это театр в театре, причем, не преувеличивая, можно сказать «театр одного актера»; что, впрочем, с одной стороны, в значительной мере оправдано сущностью характера Хлынова, а с другой, нельзя не восхититься, с какой тонкой самоиронией Маковецкий выступает «бенефициантом», этаким «любимцем публики», и демонстративно «рисуется» перед этой самой публикой, и заигрывает с ней, обращаясь напрямую, одновременно юмористически подчеркивая свой статус «гамлетовской» игрой с разбойничьей маской в виде черепа, а в последней своей сцене, сам себе конферансье, пока за занавесом делают перестановку, выдает уже совершенно отдельный даже от собственного внутреннего моно-спектакля пантомимический номер с бутылкой шампанского и сигаретой, завершая его на уход репликой «Хлынов свою роль закончил» — это прелестно, мило, весело, а все же плотнее, содержательнее вписать Маковецкого в общую структуру не помешало бы.

Для Евгения Князева в роли Градобоева придумана одна, хотя и точная краска — боевой градоначальник выведен солдафоном в кожаном пальто и фуражке, жадным, туповатым на вид, но когда дело касается его «шкурных» интересов, сообразительным, хватким, да и на свой лад умудренным, что проясняется к финалу. Следует отдать должное, с какой четкостью, даже самоотверженностью держит Евгений Князев этот рисунок — но трудно и не пожалеть, что не выходит за столь узкие рамки, разнообразие красок не повредило бы. Наоборот, Ольга Тумайкина выдает на гора в своей Матрене Харитоновне нерастраченную женскую силу с перехлестом далеко не на сто процентов востребованной в репертуаре актерского потенциала — выходит «жирновато», «лубочно» (несмотря на нарядный, парадный «туалет» героини); правда, вот как раз у Тумайкиной-Курослеповой неплохой складывается дуэт с как-то быстро, незаметно «заматеревшим» Виталийсом Семеновсом-Наркисом.

Евгению Косыреву, показалось мне, роль Курослепова не очень интересна, он для себя в ней будто не видит ничего нового, не сыгранного прежде, выходящего за эксплуатацию его фактуры и сложившегося амплуа — а думается, это не совсем так, и актеру, дай он себе труд продолжить работу над образом, в персонаже еще многое может открыться. Но больше всего смущал меня поначалу превращенный в какого-то манерного исусика, в юродивого, в «идиота» Гаврило-Василий Симонов, и наблюдая за Симоновым-младшим еще со 2го курса «Щуки», когда он, студент, уже дебютировал на профессиональной вахтанговской сцене Сашенькой Пыльниковым в «Мелком бесе» Антона Яковлева (достойный спектакль пал жертвой внутритеатральных интриг, развернувшихся к моменту прихода Туминаса на руководящий пост, и не был выпущен, но я успел посмотреть единственный предпремьерный прогон), понимаю, что артист лишь следует режиссерским указаниям — и не сразу я уяснил, в чем они состоят, дhttps://users.livejournal.com/-arlekin-/3811120.htmlля чего Коручекову понадобился такой не просто наивный, прямодушный, но чуть ли не «убогий», болезненный Гаврюшка.

Не слишком остроумно, не настолько оригинально, как хотелось бы, решена «ударная» сцена с ряжеными разбойниками: гигантский разъемный рыбий скелет и прочие страшилки на палках — не высший сорт театральной буффонады. Броские детали вроде подводной лодки, на которой «всплывает» из-под сцены Хлынов-Маковецкий, в отличие от большинства зрителей меня порадовали мало еще с оглядкой на то, что у Перегудова в «Горячем сердце» Хлынов-Смольянинов тоже плавал выплывал на подводной лодке, поэтому когда далее у Коручекова Градобоев-Князев улетает от Хлынова на воздушном шаре, а в финале на двор к Курослепову заезжает танк, на меня все эти эффектные примочки скорее наводили тоску… Подкупил же меня спектакль совсем другими вещами.

Параша-Бердинских и Гаврюша-Симонов в этом балагане с самого начала выглядят неуместными, нелепыми, чудаками, чужими на общем празднике жизни. А к концу, по сюжету, наступает на их улице праздник — и праздник… со слезами на глазах. Вот Параша «дождалась красных дней» — и что же, почему она очевидно несчастлива, откуда взялась ожесточение, суровость по отношению к отцу, к остальным? Или Гаврюша — Параша, доселе недоступная, сама к нему в руки идет, сама ведет его под венец, «сбылась мечта идиота» — но что же дальше? Случайно ли в Гаврюшке чем далее, тем отчетливее проглядывает «рыцарь бедный» (со своим курсом Коручеков инсценировал под таким названием «Идиота» Достоевского, я видел эту студенческую работу в верхнем зале Щукинского института — по форме близкую к набору студийных этюдов, но не только для будущих актеров, а, стало быть, и для режиссера не пропавшую втуне), приподнятый над бытом и мелкими, частными, суетными заботами?

Больше всего на свете я не люблю разочаровываться в людях — не вообще в людях, не в человечестве (по этому поводу у меня, пожалуй, никогда иллюзий не было), а в конкретном, отдельно взятом человеке — очень это для меня болезненный, мучительный, затягивающийся каждый раз надолго процесс. И может быть теперь я додумываю что-то и за Коручекова, и за Бердинских, но к развязке у меня сложилось полное ощущение, что Бердинских играет драму (а драматическая «тональность» здесь, в пьесе, номинально по жанру комедийной, несомненна, можно лишь спорить о ее истоке) разочарования, и даже, пожалуй, не в Ваське (ну подумаешь, не захотел здоровый парень отягощаться из гордости, а плюнул на «честь» да подался в шуты, в песельники — не убил же, не растратил чужие деньги, ни наделал фальшивых бумажек… ничего криминального с точки зрения закона, да хотя бы и досужей морали, он не совершил), но в своем к нему и в целом к людям отношении. Не полюбила же Параша, в самом деле, Гаврюшку, не переменилось же в одночасье ее горячее сердце — просто было горячее, а стало ледяное.

«В сердцах людей заметил я остуду…» — это из другой пьесы Островского, но сердечный холод, лед в финале коручековского «Горячего сердца» (и искреннюю боль режиссера за холодные сердца) я физически почувствовал, она мне передалась. А уже в свете этого «холода» иначе прочитываются и курослеповские видения: папаша заговаривается — в месяце дней 37 или 38, что-то уж длинен больно; вчера светопреставление начинается, сегодня небо падает; во сне раза два во аде был… Никто не обращает внимания на похмельный бред, а Градобоев веско замечает по поводу курослеповского «Лопнуло небо?»: «Лопнуло, так починят. Нам-то какое дело!» И как ни удивительно, но по поводу неба, не исключено, он прав — ну а если человек сломался, если сердце остыло, кто починит? Девушка отказывается от жениха, за которым только что готова была в солдатки на край света идти, и берет себе на замену ухажера прекраснодушного, но считай недееспособного, а тот, в свою очередь, сам в себе человека не видит: «Меня уж очень много по затылку как спервоначалу, так и по сей день; так ж у меня очень много чувств отшибено, какие человеку следует. Я ни ходить прямо, ни в глаза это людям смотреть — ничего не могу». У неунывающего Градобоева и для Гаврюшки находится утешительная отговорка — «Ничего. Понемножку оправишься». Оправится ли? А невеста его, скоро разуверившаяся в одном женихе, всерьез ли, надолго ли поверила в другого — из огня да в полымя? Хорошо если не подобно героиням Горького, не навсегда, не на всю жизнь устала — но устала, видно, что устала; такой утомленной, несмотря на все «успехи» подходит к «хэппи-энду» комедии героиня Марии Бердинских — суровой, безрадостной, бессердечной.

Читать оригинальную запись

Читайте также: