«Каштанка» А.Чехова, Псковский театр драмы, реж. Юлия Пересильд

Случайная, но забавная возникает перекличка между недавно выпущенной на основной сцене театра Наций «Муму» Дмитрия Крымова и показанной здесь же на малой сцене в рамках «Черешневого леса» псковской «Каштанкой» Юлии Пересильд: там и тут собака из хрестоматийной «школьной» классики превращается в отвязную современную девчонку. Правда, крымовская Маша (Смольникова) приблудилась к театру (опять-таки Наций), а Каштанка из Пскова попала в шоу-бизнес. Жила весело с двумя (!) рокерами, собирала за уличные выступления деньги в шапку (у благоухающей публики «Черешневого леса» тоже), но прошел полковой оркестр — и оказалась героиня в новом для себя мире.

Пространство оформлено все-таки «под цирк», со схематично обозначенным даже подобием купола над площадкой; удачный многофункциональный элемент — гигантская деревянная катушка, облепленная газетами; по гриму же и по деталям костюмов (художник Александр Стройло) в чеховских персонажах отчетливо, несколько предсказуемо проступают опознаваемые типажи. Колоритный «новый хозяин» — вроде продюсер, этакий «мистер Трололо»; затянутая в кожу розововолосая худосочная панкушка Хавронья Ивановна, татуированный брутальный кот, кучерявый хиппарь гусь. Каштанка у Чехова «опьянела от еды», в спектакле она пьянеет наглядно и буквально (после граненого стакана), метафорически же «крышу» ей на время сносит от благополучия, от предчувствий успеха — но, в соответствии с хрестоматийным сюжетом, стоило ее «настоящим хозяевам» проявиться, и она кинулась за ними вслед, про все забыв.

Юлия Пересильд — первоклассная актриса, пожалуй что лучшая в своем поколении, а ее режиссерские амбиции, кажется, не слишком велики, и несмотря на некоторый дефицит «инструментария» (я имею в виду не декоративный антураж, но ассортимент приемов) постановка выглядит внешне достойно, при том непретенциозно, что и Пересильд, и псковскому театру в плюс. Видна и полная режиссерская самоотдача, и искренняя увлеченность артистов. Но у меня, конечно, с этой «Каштанкой» несовпадение сразу возникло интонационное, как и следовало ожидать, трансформировавшееся по ходу в мировоззренческое. Нет, Пересильд не проходит мимо таких ключевых для исходного текста вещей, как появление «чужого, которого не было видно» — символ животного страха смерти; или двусмысленности развязки, когда из сообщества, где героиня, в общем-то, нашла себя, она бежит по первому порыву; в финал режиссером включены и отдельные реплики из чеховских «Трех сестер», однако в контексте самозабвенно-оптимистической коды они и стилистически неуместно торчат, и по смыслу ничего не дают.

Поступок героини Ксении Тишковой здесь воспринимается однозначно как «побег на свободу» и сопровождается всеобщей радостью, эмоциональным единением; хотя в сущности (и у Чехова так) Каштанка иррационально, инстинктивно выбирает добровольное рабство и скотство, унижение и убожество — она животное, не способное делить людей иначе как на «хозяев» и «заказчиков». В спектакле, причем как бы «взрослом», то есть отнюдь не на малышей рассчитанном, судя по выбранному стилевому решению, а по меньшей мере на вменяемую молодежь, весь комплекс вложенных автором в истории собаки проблем — от жизненного выбора до неизбежной смерти, которая всегда рядом — сводится к простодушному призыву «будь счастливой!», поддержанному песнями и плясками; как если б захотел — и стал… Все же не зря вспомнилась мне сразу крымовская «Муму».

Читать оригинальную запись

Читайте также: