«Детство» Л.Толстого, Хабаровский ТЮЗ, реж. Константин Кучикин

Не знаю, насколько характерны для репертуара Хабаровского ТЮЗа спектакли, которые из года в год доезжают до Москвы, но если это самая типичная продукция, то зрителям Хабаровска не позавидуешь… Мы год назад сидели под протекающим в дождь Крымским мостом на автомойке, переживая вместе, а точнее, вместо персонажей Петера Вайса тяготы и лишения узников концлагеря.

В нынешнем году экстрима ничто вроде не предвещало: спектакль по прозе Льва Толстого, не иммерсивный, не променадный, не «новый цирк» и не «пост-драм»… — а вот поди ж ты! Стоит оговорить, что хабаровское «Детство» — определенно не худший из спектаклей, которые везут в Москву издалека (включая и дальне-заграничные, а не только собранные по закоулкам бескрайней РФ), а что касается конкретно золотомасочной номинации «малой формы», так пожалуй что и лучший, без шуток и без скидок… — но каким же физическим напряжением он дался мне… трудно пересказать словами. Из четырех зрительских рядов три первые — лавки без спинок, а на верхний четвертый если и вскарабкаешься, то ноги некуда деть, иначе как назад свешивать, чтоб не пнуть впереди сидящих на подушках… Играют в специальной выгородке, жгут свечу, керосинку, бумагу — «атмосфэрно», однако душегубка временами возникает нестерпимая… Я потом около часа отходил в фойе, до того меня скрючило — еле кое-как расправился.

При том объективно постановка-то отличная — ничего революционного, все по готовым схемам, многократно опробованным, но выделка на высшем уровне. Внутри коробки-выгородки (художники Катерина Андреева и Павел Оглуздин) — «густой быт» скорее коммунальных советских 1950-х, чем дворянской усадьбы первой половины 19го века: швейная машинка с ножной педалью, облезлый велосипед, слоники на полках… — не толстовское детство, но и не мое (в моем слоников уже не было, был фальшивый хрусталь в сервантах), а где-то в промежутке. При входе в зал приветствуют дети, наряженные «по старинке», тогда так костюмы четырех основных исполнителей скорее условны, к букве Толстого (и то едва ли к духу) отсылает разве что вязаная красная шапочка-сеточка на голове Карла Ивановича, воспитателя Николеньки Иртеньева, который в композиции Кучикина становится вторым, после собственно главного, сквозным персонажем. Хотя артисты если и «вживаются в образы», то на время, как «вживаются», так и «выживаются», меняя одного персонажа на другой.

Композиция фрагментарна, строится не столько на повествовании, сколько на лейтмотивах, и подобно тому, как Борис Павлович в омскую «Жизнь» (она же «Смерть Ивана Ильича») включил позднейшие толстовские дневники, так в хабаровском «Детстве» присутствуют фрагменты из воспоминаний Толстого, из суждений критиков о его прозе, а сам текст повести «Детство» то читается вслух именно как проза, то, наоборот, «по старой школе» инсценируется, раскладывается на роли — и надо признать, переход от формата к формату, от технологии к технологии органичен. Другое дело, что заморочки с пространством — а после антракта разыгрывается интермедия, где без того видное лицо Карл Иванович выступает с пространным монологом о своей молодости (стоит отметить, как ярко, но тонко, самоиронично работает Андрей Шарко, и он же в первой части легко переключается из почти в клоунаде решенного Карла Ивановича в более строгий «имидж» отца Николеньки), затем публику, уже успевшую расслабиться на нормальных креслах за пределами «коробки», ведут обратно внутрь выгородки и снова сажают на лавки, а ведь мелочи, детали обстановки «памяти о детстве» непосредственно в игре, в мизансценах, да и на символическом уровне практически не задействованы, присутствуют в пространстве спектакля скорее на уровне знака!

Что касается молодой пары внутри основного актерского квартета — Виталий Федоров-Николенька, и воплощающая по очереди объекты его детского недовожделения Катеньку, Сонечку — актриса Галина Бабурина четко отрабатывают режиссерскую задачу, но по внятности и разнообразию красок очевидно уступают старшим товарищам, не только Андрею Шрамко, чья роль как таковая наиболее выигрышно устроена, но и Евгении Колтуновой, способной поразить глубиной, сдержанностью, вместе с тем многогранностью. А все же на удивление общий восторг я в полной мере (даже если забыть про сопутствующие сугубо физические неудобства) разделить не поспешу. «Детство» — достойный продукт, но вполне «типовой», без «открытий», тем более без «откровений» (в этом смысле даже «Жизнь» Павловича, тоже по Толстому, мне, пожалуй, оказалась интереснее, лучше «легла» на мои собственные ожидания). Раздражала сентиментальность, в эпилоге доходящая до почти непристойного улыбчивого сюсюканья (повторяющийся пассаж насчет «муравейного братства», уже звучавший в прологе). Плюс никчемный «интерактив» — сначала предлагают публике помочь расправить коврик, никто не соглашается (ну у нас не соглашался, номер не задался); а потом Карл Иванович в интермедии напрямую обращает свои исповедальные излияния к кому-нибудь напротив — и, как в «Жизни» Павловича, где кого-то из публики по задумке надо угостить «водкой» (да еще и бутафорской), чтоб разговор о жизни и смерти не на сухую шел, здесь этим «кем-нибудь», доверенным лицом при исповеди «наедине со всеми» снова оказался я, могу, стало быть, выдвигаться на номинации «за честь и достоинство в роли третьего плана при интерактивных импровизациях», пора такую вводить. В чем состояла функция наушников, которые артисты временами снимали и надевали, я не понял и никто мне не смог вразумительно объяснить — что герои в них слышали?

Читать оригинальную запись

Читайте также: