«Дознание» П.Вайса, Хабаровский ТЮЗ, реж. Михаил Тычинин

Проходило «Дознание» в т.н. «пространстве «Мост» — насколько я понимаю, это не просто специальное арт-пространство, а обыкновенная, слегка приспособленная под нужды постановки автомойка под Крымским мостом. При этом публику размещают на лавках-«ящиках» и даже заботливо кладут под жопу пледы, «глубже» погружая таким образом в текст, посвященный «Освенциму». «Дознание» Вайса — драматургия сколь «документальная», столь же и «поэтическая». Пьеса написана больше полувека назад по материалам т.н. «франкфуртских процессов» над нацистами, работавшими в Освенциме. В основе — протоколы, но материал отобран и структурирован так, что даже реальные реплики, произнесенные в зале суда, подаются как стихи (верлибры), композиционно же «Дознание» соотносится ни много ни мало с «Божественной комедией» Данте («оратория в одиннадцати песнях», в песне по три эпизода). Однако менее всего в Хабаровске заинтересовались поэтикой Вайса (о которой можно дискутировать отдельно), «Дознанием» там воспользовались с совершенно конкретной, прямой, и надо сразу признать честно, примитивной, даже спекулятивной целью: как основой для интерактивного арт-перформанса на заданную и вполне определенную узкую тему.

Выбранная для этого форма тоже не отличается ни оригинальностью, ни изощренностью (ну разве что по хабаровским стандартам, и то не поручусь). Ограниченный круг зрителей пребывает в замкнутом пространстве, публике раздают распечатки текста, сперва каждый читает про себя, в следующей части вслух, передавая текст «по цепочке» из рук в руки и т.д. Между делом чем-то заняты и актеры театра — «распорядитель», извлекающий листы из чемодана, звонит в колокольчик, ограничивая время для чтения (затем передает колокольчик одному из зрителей); за занавеской, куда в начале действа въезжает — благо автомойка — автомобиль с играющим какую-то азиатскую попсу радио, и в нем «труппа» спектакля; потом в полутьме там через занавесь можно наблюдать некие нехитрые действия, актеры в «интермедиях» озвучивают какие-то реплики, и в «эпилоге» тоже наперебой, прежде чем загрузиться обратно в авто и уехать; а в перерывах между чтением зрителями пьесы про себя или вслух раздают им то горящие свечки, то оловянные миски с водой. На фонограмме играет то Шнитке, то Бах; через перекрытия моста капает вода, со свечек — оплавленный воск. В общем, «атмосфэра» — само собой, но положа руку на сердце, помимо скуки и утомления бессмысленным ритуальным мероприятием с назойливым спекулятивным душком.

Кульминацией, видимо, задуман интерактивный эпизод с участием всех собравшихся, вернее, каждый на программке должен карандашом написать возникший у него по ходу вопрос, потом вопросы складываются в чемодан, извлекаются, любой зритель в порядке, назначенном «распорядителем», тянет свою бумажку и пытается на доставшийся вопрос ответить. По моим наблюдениям единственный вопрос, который всерьез волновал присутствующих — когда же наконец закончится эта мутота и можно будет хотя бы посетить сортир? Но мы чай не в Освенциме пока, и спрашивать такое вслух неприлично. Я для себя почел лучшим просто не спрашивать ничего, отдать пустую бумажку и хотя бы таким образом не участвовать в нелепой пустопорожней игре, которая сгодилась бы для школьного коллоквиума в лучшем случае. Кто-то спросил, когда придет весна, а кто-то, что будет дальше. Но против ожидания на всю публику набралось пара весьма содержательных и точных вопросов, которые я для себя выделил: 1. Сколько стоят права на эту пьесу? и 2. Наступит ли момент, когда русские в той же мере, как немцы, осознают свою ответственность за преступления против человечности? Что касается первого вопроса (а он не праздный, и на той же программке отчетливо указаны правообладатели, строго надзирающие за наследием автора), то он закономерно повис в воздухе, поскольку, адресованный одному из зрителей, внятного ответа не предполагал, хотя само обращение к теме показательно. Со вторым еще хуже, но еще более симптоматично: тетенька, вытянувшая его, заметила: я, мол, не уверена, что немцы в полной мере что-то осознали. И вот это задает какое-то направление мысли — кто и в какой мере что-то осознал, хочет осознать, способен осознать.

У меня под рукой сборник пьес Петера Вайса, когда-то давно купленная за 800 рублей книжка (по-моему еще до деноминации, при тогдашней инфляции), а изданная аж в 1981 году. В ней три самые известные вещи Вайса — «Марат-Сад», «Дознание» и «…Господин Мокинпотт», первая и последняя в переводах Гинзбурга, а собственно «Дознание» — в том же самом переводе Бунина и Григорьева, что использован хабаровским тюзом. То есть ознакомится с текстом пьесы я имел возможность заранее, но куда более интересным и примечательным показалось мне предисловие к сборнику. Жанр советских предисловий и комментариев к изданием современных западных, хотя бы и «прогрессивных» писателей — особая тема, в них неизменно подчеркивалась (иначе бы книга просто не вышла) приверженность автора идеалам если уж не социализма, то гуманизма, его «прогрессивный» настрой, обязательная антивоенная и антифашистская направленность творчества, ну и как минимум лояльное отношение к СССР. Все это есть и в предисловии к советскому Вайсу образца 1981 года — драматургу вменяется, что он недостаточно вооружился марксистско-ленинским учением, но отмечается благосклонно, что при всей своей непоследовательности Вайс все-таки вопреки буржуазной пропаганде ярко и яростно напомнил западному миру не только о преступлениях фашистов, но и о единственно возможном источнике фашизма — капитализме.

Так вот автор этого предисловия к советскому изданию пьес Вайса — пламенный антифашист Юрий Жуков. Если я ничего не путаю — ныне весьма заметная в печати и на ТВ фигура. Как историк Юрий Жуков много пишет и говорит сегодня о советских 1920-1950-х, то есть о сталинском периоде. Программное его сочинение — книга «Гордиться, а не каяться!» Но много выступает он с антифашистскими заявлениями и по более частным поводам, в том числе по Катыни. В своем антифашизме Жуков, в отличие от Вайса, последователен настолько, что не устает повторять: поляков в Катыни расстреляли немцы, и затем сфальсифицировали документы, чтоб оклеветать русских, ну а западная пропаганда охотно подхватила немецкий фейк. Мало того, поляки убили гораздо больше русских пленных, чем русские… ну то есть немцы, конечно — польских; и выходит, что русские поляков, во-первых, не расстреливали, а во-вторых — за дело, по справедливости. Особую же популярность доктор исторических наук снискал сравнительно недавним заявлением, что «большой террор» в СССР прекратился после того, как в НКВД не стало евреев. С таких же твердых антифашистских позиций историк Юрий Жуков рассматривает и драматургию Вайса, особое внимание уделяя именно пьесе «Дознание». По счастью какой-то доброхот перепечатал в интернете текст статьи из сборника 1981 года и с ним, ей-богу, стоит ознакомиться плотнее, напрямую, в первоисточнике.

По-хорошему «Дознание» могло быть по-настоящему мощным проектом (безотносительно к новизне использованных хабаровским тюзом формальных приемов из обихода современного театра), если б вместо ну или хотя бы вместе с пьесой Вайса 1965 года его создатели обратились к тому же предисловию Юрия Жукова, а пуще того — к более свежим сочинениям того же историка или кого-то других из множества нынешних борцов против искажения истории в ущерб интересам России. Всяко было бы и веселее, и познавательнее, чем в очередной раз перетирать давно засохшее нацистское говно посредством полувековой давности пьесы. Кстати говоря, можно как угодно относится к товарищу Жукову и ему подобным, но не в пример своим нынешним православным последователям, идеологией прикрывающей интеллектуальную несостоятельность, Жуков и его ровесники-однопартийцы могли быть какими хочешь подонками, но клиническими идиотами не были. И когда Жуков по поводу «Марат-Сада» пишет в 1981 году, что «режим Наполеона отправлял туда [в дом умалишенных, где происходит действие самой знаменитой пьесы Вайса] не только душевнобольных, но и своих политических противников…» — при всех предубеждениях стоит задуматься, доходит ли публицист в своем патологическом пропагандистском вранье до полного абсурда (потому что в неведении относительно реалий позднего СССР и способов борьбы с «политическими противниками» столь проверенного и осведомленного товарища заподозрить невозможно) или, вопреки собственным установкам, все-таки придерживает на всякий случай интеллигентскую фигу в кармане. Но когда Жуков указывает, что «Дознание», написанное в 1965-м, метит не столько в эсесовцев Освенцима (между прочим, уже отбывших наказание по первому приговору), сколько в «показушный» «буржуазный» суд, оправдывающий фашизм как таковой, как порождение капитализма — самозванный театровед лучше владеет темой и точнее видит суть пьесы, нежели сегодняшние театральные деятели. Не зря ведь «Дознание» в СССР, где сама тема Холокоста считалась, мягко говоря, нежелательной, было опубликовано и поставлено (Фоменко на Таганке), а вот «Преследование и убийство Марата», которое так хотел ставить Юрий Любимов, запретили (спектакль вышел в итоге ближе к 2000 году, я его видел, естественно, на тот момент он по разным причинам уже не вызывал никакого особого интереса).

Стоит иметь в виду также и личность самого Вайса — фигуру в европейской литературе второй половины 20-го века отнюдь не безусловную. Запоздало дебютировавший литератор-дилетант прозябал в безвестности, подражая то французскому «новому роману», то еще кому, пока с какого-то момента не оседлал ловко «антифашистского» конька; затем писал про «зверства американцев» против «демократического Вьетнама», про «португальских угнетателей-колонизаторов», но в какой-то момент решив выслужиться перед единомышленниками, сочинивший драму о Троцком к 100-летию Октября — и попавший под раздачу; и тот же Лев Гинзбург, что переводил «Марата» в 1960-е, разродился в 1971-м статьей «Саморазоблачение Вайса» в «Литературной газете». Так что после критики «по партийной линии» свою «троцкистскую» пьесу вынужденный отозвать из театров и запретить к переизданию. При этом сам Вайс при фашизме, подобно своему идейному и во многом эстетическому предтече Брехту, не жил — 18-летним с семьей еще в начале 1930х эмигрировал из Германии, как литератор состоялся уже будучи шведским гражданином, предпочитая, но это уж как водится у всех «прогрессивных», бороться за счастье трудового народа из Швеции, не считая себя достойным счастья постоянно жить в «первом на немецкой земле социалистическом государстве» ГДР, а бывая там наездами, на симпозиумах «борцов за мир», ну и в СССР тоже, конечно. (Об этом можно почитать, скажем, в воспоминаниях переводчицы с немецкого Евгении Кацевой, опубликованных лет пятнадцать назад в журнале «Знамя» — заметках, по совести, не слишком увлекательных и малоинформативных, но хоть что-то в связи с Вайсом проясняющих; там чрезвычайно трогательный есть момент — про восхищение Вайсом волгоградскими образцовыми детсадами, которых ему не хватало в Швеции).

Юрий Жуков тем не менее и в 1981-м году (а в 1982-м Вайс умер) попрекает драматурга «троцкизмом», отсутствием настоящей политической зоркости, а также склонностью к вычурности, переусложненности формы в таких пьесах, как «Марат-Сад» (то есть самой популярной доныне вещи автора). В пику «Марату» доходчивое и «документальное» сочинение «Дознание» превозносится в качестве эталона «актуального театра» (термин из 1960-х, сегодня не стоит заблуждаться по поводу новаторства нынешних театральных «радикалов», «документалистов» и проч.). Для критика-«антифашиста» — с позиций «гордиться, а не каяться!»; утверждающего, что поляков в Катыни расстреливали немцы и за дело, все в таком ключе — «Дознание» является высоким образцом политической пьесы. Этот контекст — данность, и вне его, на голубом глазу рассматривать текст Вайса 1965 года сегодня, что в Москве, что в Хабаровске, что в тюзе, что в академическом театре, что на сцене с бархатным занавесом, что на мойке под мостом — ну как-то несерьезно по меньшей мере. Да еще со свечками, с мисками… Однако убожество отдельно взятого опыта работы с конкретным второсортным текстом — беда небольшая, это знак (и с этой точки зрения по-своему важный, заслуживающий внимания) куда более страшной, глобальной катастрофы.

ситуация
когда фашизм редуцируется до нацизма
нацизм до антисемитизма
антисемитизм до Холокоста
Холокост до Освенцима
и все это подается в духе «такого никогда не должно повториться!»

— очень удобна тем, что позволяет не замечать, как «такое» повторяется ежедневно, круглосуточно, прямо под носом
и очень выгодна тем, кому «такое» положение вещей позволяет считать себя не преступниками, но героями, не поработителями, но освободителями, не насильниками, а жертвами — все то же «гордиться, а не каяться!»

Как ни удивительно, но даже одиозный до тупости взгляд на Вайса, изложенный в издании 1981 года, и к самому Вайсу, и к сути затронутых им проблем подходит ближе, чем сегодняшний «экспериментальный» спектакль по его пьесе: ведь главной мишенью для Вайса в «Дознании» и в самом деле служат не столько лагерный персонал Освенцима, сколько суд и судьи, а также — и вот это могло быть действительно неожиданно — свидетели и уцелевшие «потерпевшие»: лейтмотивом через «песни» пьесы проходит вопрос судьи: «А не было ли случаев, когда люди во время отбора оказывали сопротивление?» — ответ неизменно отрицательный, что звучит с каждым повторением все более двусмысленно: «дознаватели» пытаются переложить часть ответственности с палачей на жертв? или, отбросив эмоции, внимательнее вглядеться в последних?

Кроме того, воссоздавая «атмосфэру» концлагеря на автомойке с пледами, посредством свечек и мисок, хабаровской «Дознание» на деле представляет собой характерный образчик тоталитарного театра, где под маской вызова и за видимостью дискуссии не особо скрывается узко-идеологическая заданность содержания, а про форму и говорить нечего: тебе предлагают участие в примитивной бессмысленной утомительной (просто скучной!) игре, от которой, если уж ты попал в пространство «спектакля», отказаться неприлично, да просто невозможно: тебя что, не волнует трагедия Холокоста?! Одной тетеньке, впрочем, удалось сбежать — сказала «сейчас вернусь», выскользнула за занавеску и поминай как звали: вот это — самый верный и смелый антифашистский жест, на который вдохновляет хабаровское «Дознание».

Читать оригинальную запись

Читайте также: