«Ворон» К.Гоцци, Александринский театр, реж. Николай Рощин

Еще в своем московском «А.Р.Т.О.» (ныне отнятом, и как бы скептически я не относился к тамошнему репертуару, а это несправедливо и достойно сожаления) Рощин ставил «Ворона» — в присущем ему натужно-«мрачном» духе, в узнаваемой грубо-«игровой» стилистике, но за счет камерности, вдруг прорезавшегося юмора и неплохих актерских работ тот спектакль казался на редкость для Рощина осмысленным и даже не слишком тягомотным.

Александринский «Ворон» в сравнении с «артошным» — мега-блокбастер, с гигантскими подвижными металлоконструкциями на сцене, с народным артистом Виктором Смирновым в роли мага Норандо, с потоками клюквенного сока… но без всякого смысла и с приколами до того вымученными, что доходившую зачастую до безвкусицы претенциозную серьезность прежних рощинских постановок заставляет вспоминать с ностальгией. Как и первая скромная подвальная версия, разбухшая александринская рисует сказочный мир фьябы Гоцци как тоталитарный ад. Своеобразную, но все-таки свойственную сказке какую-никакую логику развития событий режиссер упраздняет напрочь. А на артистов — как это он сделал в своей последней московской работе «Сталкер» (по Стругацким и Тарковскому, я не видел спектакля, но сужу по фотографиями) — надеты маски, в том числе и на талантливого, но тут пропадающего зазря Тихона Жизневского; ну и заодно уж парики в дредах — тоже на всех, кроме Виктора Смирнова. Панталоне, то есть Панталона, здесь снова, как были маски в московском спектакле, образ женский, вернее «травести» — но это ничуть не весело и до оскомины вторично. Плюс духовой оркестр и видеопроекция, чтоб уж все тридцать три удовольствия в комплекте.

Оригинальный «Ворон» Гоцци, собственно, даже не совсем пьеса, а сценарная канва с отдельными фиксированными эпизодами и стихотворными рефренами — последние в спектакле безбожно и бессмысленно перевираются, а вместо импровизаций артисты несут мало того что уродливую и неостроумную, так еще и зазубренную ерунду. Идея о насилии, порождающем насилие, остановить которое, разорвать цепь зла способно только милосердие, всепрощение — сама по себе не свежа, во-первых, небесспорна, во-вторых, мало соотносится с легкомысленной и уж точно не предполагающей морализаторства сказкой Гоцци, а главное, реализована в питерской версии спектакля сколь прямолинейно по набору выразительных средств, столь же и непоследовательно на содержательном уровне. Если уж прописывать «мораль» — так «по чесноку», а Рощин моралистический пафос к финалу сводит на нет условно-игровой развязкой с общим выходом шеренгой на аплодисменты.

Читать оригинальную запись

Читайте также: