«Карамора» М.Горького, реж. Дмитрий Егоров (лаборатория в МХТ)

Удачно начались показы новой серии режиссерских лабораторий МХТ, посвященной на этот раз Горькому и приуроченной к его 150-летию. Дмитрий Егоров в МХТ дебютант, но в Петербурге и по периферии ставил немало. Правда, я видел только их совместную с Максимом Диденко питерскую «Молодую гвардию», которая особого энтузиазма не вызвала.

А вот «Карамора» даже без скидок на «эскизный» формат и «лабораторный» статус работы вышла небезынтересной. Что вдвойне удивительно, поскольку материал сколь привлекательный, столь и сложный, неблагодарный. Я сам к этой прозе Горького 1920-х годов обращался вне связи с нынешней лабораторией сравнительно недавно, пробовал вникнуть в суть самого, наверное «загадочного» горьковского рассказа, созданного в наиболее противоречивый, но необычайно плодотворный эмигрантский период творчества писателя.

Но если меня как читателя в «Караморе» привлекал в первую очередь мотив внутреннего «раздвоения» героя, сосуществования в его сознании альтернативных личностей и поиск самоидентификационного тождества («мин дин мин», китайское «я есть я» в рассказе проходит лейтмотивом, в инсценировке возникает лишь однажды, мимолетно), то режиссер эскиза, едва обозначив его, сделал акцент на моментах, связанных с «игрой»: игрой в революцию, игрой в предательство — и тем, как «игра» перерождает природу человека. Сокращая весьма объемный для новеллы исходный текст, Егоров внятно пересказывает фабулу, слегка упуская (оно и у Горького несколько смазано, просто в контексте эпохи дополнительных разъяснений не требовалось, а сейчас они, может, и не помешали бы…) то обстоятельство, что рассказ от лица повествователя, Петра Каразина, ведется уже после революции, когда открылись архивы «охранки» и он оказался под стражей у своих бывших товарищей по партии.

Внешняя атрибутика минимальна и взята из расхожего набора приемов современной режиссуры: фонарики, баян, мэппинг… На экране меняются в режиме калейдоскопа супрематические слайды, к финалу появляется проекция живых червей-«мотыля» в красной подсветке и при сочетании с геометрическими абстракциями; меха баяна растягиваются, метафорически обозначая повешение Попова — эффектно, уместно, но необязательно. Главный фактор, определивший, на мой взгляд, успех показа — Игорь Хрипунов в роли Петра Каразина, aka Карамора. Абсолютное попадание в горьковско-«достоевский» образ, и снова остается сожалеть, что такого актера можно видеть преимущественно в разовых лабораторных проектах, в репзалах, на малых сценах.

Несмотря на то, что Хрипунов большие блоки текста читал «с листа», его роль — состоявшаяся, полноценная драматическая работа. Да и в целом ансамбль получился отличный: тонко сделанный Виктором Кулюхиным эпизод с полковником Осиповым, чуть заостренный, гиперболизированный, но не до откровенного гротеска эпизодический еврейчик Леопольд (Григорий Трапезников); предатель Попов-Попенко в исполнении Алексея Кирсанова; не самый выигрышный, но замечательно, очень точно, близко к духу и букве первоисточника через пластику, мимику, интонацию воплощенный единственный на всю инсценировку женский персонаж Софьи Ардовой — «товарищ Саша» («товарищ Тася» осталась лицом внесценическим). Центральным же во второй половине спектакля оказывается дуэт Игоря Хрипунова с Александром Ливановым, играющим следователя Симонова, позднее ставшего «куратором» добровольно согласившимся после убийства Попова на сотрудничество с «охраной» Каразина: тут нашлось место и психологизму, и элементам пластической эксцентрики — именно через эту пару персонажей Егоров разрабатывает тот самый мотив «игры», на котором предпочел сделать акцент.

Единственное, что меня резануло в показанном эскизе — то, что и режиссер во вступительном слове, и актеры непосредственно в действии постоянно говорили «карамо’ра» с ударением на «о». Я полагаю, что правильно все-таки произносить «кара’мора». По крайней мере моя филфаковская преподавательница по началу 20-го века, ныне главный редактор отдела современной прозы издательства «Эксмо» О.Н.Аминова так «ударяла», и потом, сам занимаясь литературой 20-й годов и сталкиваясь с прозой Горького, я только так привык говорить и слышать. Ну и кроме того, здесь прослеживается фонетическая игра Кара’зин-кара’мора, а раз уж режиссера так увлекает мотив игры, то подобные вещи он не должен оставлять без внимания.

Читать оригинальную запись

Читайте также: