«Опус № 7» в ШДИ, реж. Дмитрий Крымов

Простить себе не могу, что не сходил второй раз на «Горки-10», собирался постоянно, постоянно откладывал — и опоздал. На «Опус № 7», признаться, тянуло меньше, хотя я видел его лишь однажды на премьере, а спектакли Крымова интересно пересматривать, и тут возникла возможность — я ей воспользовался. Оказывается, уже год как Шостаковича во второй части «Опуса» вместо Анны Синякиной играет Кристина Пивнева, новая девочка, немного знакомая мне по «Последнему свиданию в Венеции», самой свежей и совершенно потрясающей работе мастера, но ввод на Шостаковича для нее пока что — самая заметная роль в крымовской лаборатории. Пивнева ниже ростом Синякиной, и Шостакович получается еще более хрупким, уязвимым, совсем игрушечным, так что появление Шостаковича-куклы в финале удивляет меньше, чем прежде, зато когда Уманец «пронзает» ее Шостаковичу сердце шпилем ордена Ленина насквозь и прикручивает со спины клепкой — это выглядит еще страшнее, орден-то огромный, а девушка маленькая. Но поразительно, что при всем том его/ее хрупкая клоунская фигурка в столкновении с гигантской вооруженной маузером куклой «Софьи Власьевны» вызывает отнюдь не только сочувствие, а где-то и брезгливость, судьба Шостаковича у Крымова неслучайно вместо высокой трагедии подана как кукольно-цирковая буффонада, и травестированный герой, запуганный и битый, но готовый к компромиссам ради выживания, принимающий на себя не только тумаки, но и ласки, и цацки, оказывается отнюдь не ангелом-страдальцем, а если и «ангелом», то скорее падшим.

Сегодня очевидно, как далеко ушел Крымов в развитии своего авторского театра от того, с чего начинал (я беру не «Гамлета», а «Недосказки», «Демон. Вид сверху», «Дон Кихот», «Торги»). После «Опуса № 7» — хотя до этого уже была совсем иного характера взаимоотношений режиссера с литературным материалом «Корова» — стало невозможно говорить применительно к Крымову о «театре художника», хотя задним числом понятно, что и ранние его лабораторные сочинения этим ущербным термином в полной мере не могут быть описаны. Вообще время идет, и на спектакле я вспоминал, что, к примеру, Миша Уманец в «Опусе № 7» у Крымова дебютировал, а теперь он звезда лаборатории наряду с Маминовым и Мелконяном, и некоторые представители следующих поколений тоже стали настоящими звездами, осыпаны премиями, снимаются в кино. Но это дела житейские, а мне прежде всего важен был собственный новый взгляд на достаточно давний спектакль.

Сейчас для меня легче оказалось связать в целое на первый взгляд абсолютно самостоятельные «Родословную» и «Шостаковича». Не только за счет определенного набора частных лейтмотивов — это и ошметки картонок с нарисованными фигурами теней забытых иудейских предков, и, прежде всего, конечно, главная тема 2-го фортепианного трио Шостаковича, неизбежно звучащая во второй части, но впервые возникающая еще в первой, когда «некто» невидимый из висящего на стене фрака передает персонажу Аркадия Кириченко трубу-пикколо, и тот наигрывает на ней мотивчик, а остальные под него пускаются, взявшись за руки с «предками», в пляс. Описанная сцена мне представилась особенно знаковой для вникания в замысел «Родословной» еще и потому, что концептуально первая часть «Опуса» вся строится на параллелях, пересечениях, взаимопроникновениях прошлого и настоящего, истории и современности, памяти и переживаемого в текущий момент чувственного опыта. Но ведь и «Шостакович», по большому счету, таков!

Конечно, между частями задан и явственный контраст: библейская родословная Иисуса Христа, «родословная» Льва Рубинштейна, родословная всего человечества от Сотворения мира до Страшного Суда — и «биография» вполне конкретного композитора в контексте четко определенного исторического периода. То есть «Родословная» — это как бы «про всех», а «Шостакович» — как бы «про одного», но в действительности сложнее. Помимо религиозно-философского контекста (легче сказать просто: философского — мистицизм Крымову чужд, ну разве что годится как условный прием, элемент театральной игры) «Опусу», не чурающемуся, на мой взгляд, если не спекулятивности, то некоторой прямолинейности высказывания (причем это касается обеих частей), присущ и историко-политический аспект. И в «Родословной», и в «Шостаковиче» люди сталкиваются с силой античеловеческой и будто даже вне-, над-человеческой, хотя на самом деле и она — сугубо людское порождение, а именно — людоедская, тоталитарная власть. С той, правда, существенной (на мой взгляд — принципиальной, необходимо осмыслить, тем более сегодня, с предельной серьезностью) разницей, что немецкий «обыкновенный» фашизм ставил своей задачей уничтожить один или несколько народов, и эту задачу он открыто декларировал, на чем и погорел, в то время как фашизм русский, «необыкновенный», коммуно-православный, декларировал — и продолжает — мир-дружбу-жвачку, на деле уничтожая все человечество, начиная с каждого человека в отдельности. Тема у Крымова впервые была заявлена именно в «Опусе», но дальше своеобразная крымовская, если угодно, «историософия» разрабатывалась в «Горках», а в недавних «Русском блюзе» и «Последнем свидании» вышла на совершенно новый содержательный уровень.

Хотя в «Шостаковиче» теперь «заглавный» образ доверен Кристине Пивневой, Анна Синякина в «Опусе» продолжает работать, и в «Родословной» у нее по-прежнему важная, можно даже сказать, «главная» роль. В прологе ее уборщица водит по полу шваброй, приподнимает ее — и швабра превращается в «антенну», улавливающую голоса из прошлого. А в финале первой части, который сегодня кажется более точным и актуальным, чем в день премьеры, ее беременная героиня на оборванной запинкой реплике Мелконяна про малыша Иисуса разрешается от бремени… — и вместо младенца из подола вываливаются ботинки мертвецов: то самое «будущее», которого мне на премьере в спектакле «не хватило», а вскоре выяснилось, что его просто нет.

"Опус № 7" в ШДИ, реж. Дмитрий Крымов

Читать оригинальную запись

Читайте также: