«Живые картины» П.Барсковой в театре Наций, реж. Виктор Алферов

Почему-то даже самые прикормленные об этом спектакле отозвались без энтузиазма либо предпочли промолчать, и публика на него, похоже, не рвется — а по-моему работа пристойная и всяко получше «Честного авантюриста» какого-нибудь. Режиссуры мощной нет, это правда, и кое-что придумав в общем, постановщик на деталях выдыхается, его и на час десять сценического времени не хватает, последние минут 35-40 действие развивается по инерции. Ну то есть проще сказать, что действия спектакле вовсе нет и оно никак не развивается совсем — тоже будет справедливо, драматургическая композиция могла быть выстроена лучше, а так материал навален кучей, механически. Однако небесполезный же материал, а главное — исполнители очень точно его чувствуют, и прежде всего Евгения Дмитриева, выдающаяся актриса, наблюдать которую в театре живьем — редкое удовольствие. Я и третьесортные телефильмы с ее участием стараюсь не пропускать, настолько Дмитриева в любых отбросах остается интересной, а тут все-таки — заслуживающая внимания история. И Рустам Ахмадеев, на фоне своих однокашников по мастерской Олега Кудряшова обычно звезд не хватающий, здесь как-то подтянулся, и выступил очень неожиданно, ярко.

Играют Дмитриева и Ахмадеев пару сотрудников Эрмитажа; Антонина Изергина и Моисей Васкер ласково зовут друг друга Тотя и Муся; описанное время — с октября 1941 по февраль 1942, то есть самые трудные блокадные месяцы. Пустые рамы лежат на полу и свисают гроздьями с колосников, битое стекло, занавеска то поднимается, то опускается, за ней — видеопроекция «атланты небо держат на каменных руках». Пространственное решение, то есть — подстать «пьесе» и режиссуре, говоря напрямик — убогое, прямолинейное в своем копеечном символизме (художник Дмитрий Разумов), но тем больше «достается» актерам, прикрыться-то им нечем. То есть буквально они закутаны в тряпье для сугрева, по «блокадной моде», и этот натурализм, во всяком случае поначалу, тоже скорее мешает, чем помогает, потом на него просто перестаешь обращать внимание, забываешь про тряпки, рамки, прочую предметную атрибутику.

Впрочем, одна вещица, «штучка» запоминается — это разбитый снегирь, елочная игрушка, за которой Тотя ходила домой, чтоб подарить Моисею на Новый год: четыре часа шла, забрала, но поскользнулась, упала, разбила, перебирает в тряпице осколки, говоря, что ничего не осталось, ничего уже не будет — у Татьяны Толстой в «Соне», тоже на «блокадном» сюжете сделанной вещи и тоже инсценированной (да еще как здорово — Алвисом Херманисом в Новом Рижском театре), от героини остается эмалевый голубок, потому что (последняя фраза новеллы) «голубков огонь не берет». Вот и снегири тоже морозов не боятся. Собственно, «Живые картины» — рассказ о том, что не подвластно ни жару, ни холоду.

Герои спектакля — как бы «при картинах», хотя самые значительные шедевры давно вывезены, эвакуированы. На деле же спасают они не музей, а себя, и не только от голода, холода и бомб (к тому же с этим все складывается неудачно, в феврале Моисей, которого уже забрали в стационар, умирает), но и от отчаяния душевного, от пустоты наваливающегося небытия. Рецепты спасения разнятся — еще молодой, «девственный» (как ласково-шутливо называет его Антонина) Моисей-Ахмадеев предпочитает сохранять «веру в искусство», а заодно и в прочие «мирные» нормы; опытная и мудрая Тотя мыслит более здраво, а где-то и цинично, она нарочито (и явно не по «мирной» привычке) сквернословит, она издевательски отзывается об официальных радиосообщениях, ей присуща «отвага отчаяния», и это оказывается куда более действенным методом. Есть еще один персонаж и один вариант поведения — Анна Павловна в исполнении Аллы Покровской, прекраснодушная интеллигентка, которая в благодарность за комок макарон из солдатской горсти «показывает» случайному посетителю, вообще по хозяйскому вопросу в «Эрмитаж» зашедшему, «Данаю» Рембрандта — самой картины, естественно, нет, ее первым делом отправили куда подальше, но Анна Павловна все детально описывает, благо помнит наизусть. Покровская свою Анну Павловну играет достойной и стойкой женщиной, что мне кажется ошибкой, потому что подобные анны павловны — дико фальшивые существа (не в воплощении прекрасной актрисы, а в повседневной действительности, я имею в виду), здесь же контраст, а в какие-то моменты и открытый конфликт между Анной Павловной и Антониной стирается, а на мой взгляд, этот конфликт имеет принципиальное значение.

Волей-неволей «Живые картины» подхватывают тему «Франкофонии» Сокурова, отчасти с ней полемизируют, при том что на самом деле скорее «Франкофония» Сокурова внутренне полемизирует сама с собой, ну или, еще вернее, Сокуров выстраивает фильм как стилизованное «размышление», на собственных якобы противоречиях, хотя при этом недвусмысленно на все вопросы дает однозначные, и максимально тупые, лживые ответы.

В сравнении с Сокуровым театральный опус на малой сцене Наций, конечно — скромный, если не убогий, но я в нем нашел для себя то, чего в «Франкофонии» нет, а могло и должно было быть. И это не «сказочный» подтекст, поданный драматургом чересчур навязчиво — постоянные реминисценции к «Снежной королеве» Андерсена при каждом следующем повторе воспринимаются как все более избыточные (изначально это все точно схвачено, но много, с перебором), да еще заявленный на вводных титрах в лоб жанр «сказка документ» к чему-то обязывает, а не литературно дотянута «сказочность» авторами, увы. Но в образе Антонины, Тоти, в ее характере, в ее, наконец, речах, порой открытым текстом звучит вызов — не политический, не юридический, но моральный — настоящим виновникам войны. Эти горе-искусствоведы — тоже ведь жертвы русской империалистической агрессии, как высланные латыши, расстрелянные поляки, изнасилованные немки. Неслучайно же среди голода и холода блокады они не забывают и о предшествовавших ей доносах, арестах, судилищах — а вот оказалось, что доносчики и жертвы теперь лежат рядом в одном подвале в ожидании труповозки. Но как же легко сунуть голову в песок (будь то обыкновенная пропаганда или высокое, блядь, искусство, всякие там рембрандты и сезанны), как трудно посмотреть правде — а это значит, что и смерти — в глаза! По крайней мере отчасти это героине Евгении Дмитриевой удается: случай и по жизни редкий, а в театре, в спектакле — так сразу и не приходят на память аналогии.

Читать оригинальную запись

Читайте также: