без гвоздя в голове: «Теллурия» В.Сорокина, Александринский театр, СПб, реж. Марат Гацалов

По мне однозначно самыми интересными в довольно насыщенной по сегодняжним меркам гастрольной афише Александринки оказались два спектакля Марата Гацалова, и «Теллурия», пожалуй, еще любопытнее, чем «Новое время», хотя во многом они, конечно, сходны, только «Новое время» обращено в условное будущее, а «Теллурия» — в условное прошлое, при том что через будущее и через прошлое режиссер вслед за авторами говорит, несомненно, о настоящем. «Теллурия» — очередной сорокинский памфлет в форме антиутопии, футуризованное средневековье, где помимо сатирически (довольно посредственно и поверхностно, если сравнивать с лучшими образцами — от Салтыкова-Щедрина до Саши Соколова) представлена современная и вневременная Россия как жуткая и вместе с тем смехотворная мешанина элементов и представлений различных эпох, где КПСС сосуществует с РПЦ, продвинутые технологии со средневековой социальной иерархией, а эклектика предметного, бытового антуража лишь отражает мешанину в мыслях, в головах, в мировоззрении. То есть ничего свежего в сравнении с «Днем опричника», «Метелью» и «Сахарным кремлем», да и со своими ранними рассказами 1980-х годов, по большому счету, Сорокин не предлагает. Однако инсценировка Екатерины Бондаренко строится не на стремлении охватить весь объем текста. При этом фрагментарность, нелинейность, принцип бриколажа идут от первоисточника, просто режиссер вместе с командой художником и актеров продвигаются в этом направлении намного дальше. Я бы не сказал, что их на пути ждут какие-то совсем уж небывалые открытия — но опыт присутствия в зеркальном пространстве «Теллурии», внутри выгородки из отражающих панелей и панорамного киноэкрана (сценография Марата Гацалова, художник-технолог Михаил Кукушин) для меня оказался во многих отношениях неожиданным и несомненно увлекательным.

Мимо зрителей ходят рыцарь-крестоносец, крепостной кентавр, говорящая баварская ослица, ведется новостной телерепортаж с кельнского розового карнавала, посвященного изгнанию талибов из Рейн-Вестфальской республики, продолжаются задушевные русские беседы о судьбах родины на охоте с ружьями в руках или за чашкой чая с поеданием торта в виде человеческой головы. Условность во всем, от костюмов (Леши Лобанова) до ритма и интонаций речи: задняя часть кентавра, песьи и ослиные головы — это легкие металлические каркасы, рыцарские латы совсем маскарадные, юбка в форме особняка со светящимися окнами… ну торт-голова, правда, настоящий, съедобный, актеры едва успевают за диалогом ложки ко рту подносить (сам лично не пробовал, но по окончании рассмотрел вблизи: в рецензиях пишут про голову Сорокина, но в объеденном состоянии он, если честно, неузнаваем), зато в другой сцене речь идет уже не о торте, а о выедании непосредственно мозга из настоящей человеческой головы, так что и в качестве многослойной метафоры торт тоже годится. По внешним признакам гацаловская «Теллурия» — в большей степени тотальная инсталляция или перформанс, чем спектакль; мероприятие, проходящее по разряду скорее современного искусства, нежели драматического театра — тем более, что и в композиции инсценировки используются перебивающие порой друг друга обрывки, и актеры иногда нарочито, демонстративно сбиваются с монологов, оговариваются, путаются, а в финале Семен Сытник (среди прочих «ролей» ему достался Жан-Франсуа Трокар с «архаичным» летательным аппаратом за плечами поверх пижонского ярко-синего костюма) заканчивает свое выступление тем, что отказывается говорить, выходит из игрового пространства — и больше актеры в него не возвращаются даже на поклоны.

Но удивительно — как и в «Новом времени» — насколько «актерским» оказывается на деле эта вроде бы сугубо рациональное, «техногенное» произведение. В том числе и в тех эпизодах, где используется фонограмма, где голос исполнителя частично приглушается саундтреком (в музыкальном оформлении Владимира Раннева, подстать сорокинской «полистилистике», абстрактные шумы сочетаются с чуть иронично искаженными показательно «простыми» и «задушевными» мелодиями — советских песенок, фольклорных прибауток, православных молитв, а где-то и подобием вертинских «шансонеток»; а еще эпизоды порой отбиваются мощными, бьющими по ушам фанфарными аккордами православно-коммунистического гимна), где актера можно различить лишь в мерцании зеркальных отражений, если сидишь в одной части выгородки, а он в этом время находится в другом. Все равно следишь за актерами, потому что мертвый, стерильный сорокинский текст они умудряются сделать живым, искусственную стилизаторскую (иногда, надо признать, точную, остроумную, смешную, а все же вымученную и вторичную) авторскую речь — нормальной человеческой, вернее, ненормальной, но по-настоящему ненормальной, как ненормальна описанная сорокиным и воспроизведенная Гацаловым в постановке реальность, лишь на первый и очень непроницательный взгляд способная показаться фантастичной.

Игоря Волкова я, разумеется, видел в спектаклях Александринки и раньше, но, каюсь, с опозданием и в основном благодаря нынешним гастролям театра открыл актера во всем его многообразии, в возможности играть, существовать — только б дали шанс — и в трагическом, и в эстрадно-юмористическом ключе, и в реализме, и в абсурде, и вот, пожалуйста, в «тотальной инсталляции». Неприемлемый для меня в целом «Конец игры» Терзополуса если чем и запомнился, то не пустопорожними режиссерскими ухищрениями, бьющими совсем мимо беккетовского шедевра, но грандиозной ролью Клова в исполнении Игоря Волкова (кстати, артиста московской школы, щукинского выпускника — в Александринке нынче много молодежи из Щуки, приглашенной уже Фокиным, а Волков — другой случай, в Питере он четверть века, а до этого помотался по СССР немало; «вахтанговская» закваска в нем очень сказывается — я думал об этом еще до того, как прочитал «досье» — что-то слышалось родное, узнаваемое). «Теллурия» запоминается и в целом, но среди прочих равных Волков и тут (говорю о своих личных впечатлениях) — на первом месте. Впрочем, прекрасен их равноправный дуэт с другим возрастным актером Владимиром Лисецким: чаепитие с отрезанной головой и размышления о «будущем в прошедшем» на собственноручно сложенной исполнителями пирамидке из кубиков с портретами Сталина — один из самых ярких эпизодов спектакля, и разговорная, построенная в демонстративно «традиционном» мизансценическом ключе сценка выгодно оттеняется «хаотичными» блужданиями гротесковых персонажей — ослицы, кентавра и т.п. — в одном пространстве с двумя «обычными», а по сути — куда более всякого кентавра чудовищными «русскими людьми». Но и один из первых фрагментов, где Волков бегает кругами и произносит монологический текст как бы на последнем дыхании, тоже хорош.

Гвоздь из теллура — это что-то наподобие ледяного молота, но попроще и самим действием, и последствиями: молотом надо бить в грудь, а гвоздем — в голову, но при этом никакого особого «пробуждения» не происходит, а просто возникает некий наркотический эффект, под которым, однако, живется совсем иначе, нежели без оного. Сложилось мнение, близкое к догме, что Владимир Сорокин ловко разоблачает истинную суть вещей, снимает покровы с морока, позволяет взглянуть на действительность свободным от идеологических шор и медийной пелены взглядом. Я-то считаю, что Сорокин просто-напросто эксплуатирует те же самые механизмы, что и структура, которую он якобы «деконструирует», да к тому же с годами делает это все более топорно, что называется, «без огонька», словно у него у самого в голове наркотический гвоздь давно пророс и теперь дает плоды. А вот в спектакле Гацалова, свободном от ложного эстетического пиетета и жесткой идеологической заданности (редкий случай на общем фоне не такого уж малого числа попыток ставить Сорокина в театре, мне доводилось видеть на сцене «НеГамлет», «Капитал», «Метель», в «Ленкоме» Захаров готовил «День опричника», но вовремя развернул оглобли в сторону «Вишневого сада») сорокинский опус реализуется и в формах, адекватных материалу, и позволяющих освободиться от убогой литературщины сорокинской прозы, сохранив и пародийность памфлета, и метафизическую подоплеку первоисточника.

Впечатления мои от «Теллурии», признаюсь, не оказались бы столь сильными и полными, если б не обстоятельства, как говорится, «нетворческого характера». Перед и без того задержавшимся началом «вдруг» выяснилось, что приходящую публику некуда сажать — все посчитанные и разбросанные по зеркальному лабиринту стулья уже заняты, а народ с билетами идет и идет… Тут не требуется смекалки Эркюля Пуаро, чтоб догадаться — места уже успели прежде всех позанимать маленькие любители искусства, целая «золотая дюжина». И началось то, чего я в массовом, планомерном порядке, сколько помню, до сих пор ни разу не наблюдал — общая перепроверка билетов непосредственно в зале. Приступили проверяющие сперва, как и следовало ожидать, не к самым мордатым и плешивым, а ко мне — физиономия моя, видать, такова, что и по билетам-то в театр пускать не следует, не то что… Во многих других случаях пришлось бы мне нелегко, но в данном конкретном, как ни странно, я был в порядке, «в законе», с персональным пригласительным от пресс-службы «Золотой маски», и хотя «законность» в Теллурии тоже понятие относительное, от меня быстро отстали. Само собой, далеко не всех, но кого-то впрямь вывели под белы руки — наблюдал я за процедурой изгнания из Теллурии безо всякого злорадства, сознавая прекрасно, что не сегодня, так завтра непременно сам в точно такой же ситуации окажусь. Но тут что принципиально, я бы даже сказал, концептуально важно — кого-то выявили, кого-то пропустили, кому-то пришлось-таки уйти, а кто-то усидел — я к тому это говорю, что антиутопии, включая самые лучшие, яркие и хрестоматийные, как правило, устроены как системы на сто процентов рациональные, оттого они так беспросветно мрачны. А в жизни, помимо разумного, продуманного, предсказуемого начала, присутствует еще много чего непостижимого, спонтанного, иррационального. Проверяй-перепроверяй билеты, считай-пересчитывай стулья, гоняй-выгоняй маленьких любителей искусства, освобождая сиденья под больших (напоминаю главный отличительный критерий: большие любители — те, которые за деньги ходят) — а что-нибудь в системе да не сработает. Так, собственно, и выживаем, тем и спасаемся.

Читать оригинальную запись

Читайте также: