«Элементарные частицы» В.Дурненкова, театр «Старый дом», Новосибирск, реж. Семен Александровский

Хотя название для пьесы и спектакля недвусмысленно «позаимствовано» у Мишеля Уэльбека, связь с ним прослеживается на очень поверхностном уровне: здесь символика «частиц» идет от вполне конкретных научных реалий, то есть прямым текстом упоминаются частицы и анти-частицы в ускорителе сталкиваются, аннигилируются, это лабораторным путем воспроизводит процессы зарождения Вселенной, и что-то похожее происходит с людьми в обществе — параллель эффектная, но неглубокая, да и неоригинальная. Намного интереснее, хотя и менее очевидно, пьеса Вячеслава Дурненкова отчасти содержанием, но в еще большей степени композиционной структурой соотносится с трилогией Тома Стоппарда «Берег утопии» («Путешествие», «Кораблекрушение», «Выброшенные на берег»), и не так важно, имел ли в виду Дурненков, а вслед за ним и Александровский, грандиозную историческую «сагу» Стоппарда, знали они ее, слышали о ней, или для них Стоппард — звук пустой; а важно, на самом деле, что типологическое сходство на уровне проблематики, при сколь угодной хронологической и географической отдаленности реалий в том и другом случае — порождает аналогии и в плане структурного решения при театральном освоении заданной темы. А тема — как раз утопия, только в у Дурненкова-Александровского, в отличие от Стоппарда, не просто мечта праздных интеллектуалов, отнесенная их избыточной фантазией в далекое воображаемое будущее, но практический план, в значительной мере реализованный, воплощенный в жизнь, и все-таки рассыпающийся при столкновении и с социальными преградами, и, что самое печальное, но лежит в основе и общественного несовершенства в числе прочего — о препоны, обусловленные ущербностью человеческой природы.

При продолжительности час с копейками в «Элементарных частицах» обнаруживается явственно выраженная трехчастная композиция с эпилогом. В первой, по объему самой, наверное, развернутой части пьесы, кратко описывается история создания и развития новосибирского Академгородка, которому номинально и посвящен спектакль. На сцене — очень простыми средствами и, как мне показалось, не без иронии к предмету разговора «реконструирован» стилизованный интерьер эпохи, когда физики были в почете, то есть т.н. «оттепели», конца 1950-х-начала 1960-х годов: кресло, железная койка на пружинах, портрет Хемингуэя на тумбочке, деревянный брус на батарее парового отопления, благодаря которому ее тоже можно использовать как дополнительную табуретку, газовая плита с духовкой, и почти через саму комнатную обстановку прорастают искусственные ели, на сучке одной из них висит переносной радиоприемник — вот и готова «атмосфэра» (художник Леша Лобанов); плюс по нынешней театральной моде — онлайн-видеотрансляция на экран-задник. Пятеро исполнителей, однако, не «обживают» бытовое пространство приемами психологического театра, да и было бы странно ожидать такого от Семена Александровского. Персонажи — три парня, две девушки, понятно (и по виду тоже — свитера, пиджачки…) что все молодые ученые — даже не вспоминают, они мечтают, планируют, выстраивают программу действий.

Пожалуй, самый занятный формальный ход «Элементарных частиц» используется уже в первом разделе спектакля — пьеса основана на рассказах ученых, реальных участников событий; но то, что для прототипов — реальное прошлое, для персонажей — воображаемое будущее; то, что смогли припомнить и поведать в интервью спикеры, респонденты, обобщенные и безымянные герои Дурненкова представляют себе в мечтах, хотя и не пустопорожних грезах, а вполне внятной, детально продуманной перспективе. «Будущее в прошедшем» — распространенный художественный прием, использующий определенные возможности грамматики (при том что строго лингвистически говоря, сама грамматическая категория «будущего в прошедшем», присущая многим живым индоевропейским языкам, в русском давно исчезла — хотя в древнерусском существовала), но в «Элементарных частицах» авторы прибегают к противоположному, парадоксальному ходу — «прошедшее в будущем», описывая события, уже случившиеся, и действия не только «прошедшие», но и «завершенные» (перфектные) через конструкции будущего неопределенного времени или способами выражения условного будущего через другие глагольные формы (настоящего времени, инфинитива, сослагательного наклонения и т.п.). Персонажи словно собираются в путешествие, обсуждают то, что для них еще только предстоит сделать, реализовать — а все уже произошло.

И вторая часть резкой сменой грамматического, стилистического, интонационного строя речи, и внешнего антуража, напоминает (ну или кому-то дает возможность узнать), что именно произошло, а произошло, можно сказать, кораблекрушение. На заблаговременно выгороженный на сцене и до поры заметный лишь с очень близкого расстояния мини-бассейн проливается дождь. Под струями воды, накинув на себя плащи с капюшонами, актеры как бы «с листа» — а на листы бумаги тоже капает сверху — читают документы, относящиеся к «письму 46-ти». В феврале 1968 года 46 ученых подписали письмо протеста против нарушений в ходе суда над диссидентами Гинзбургом, Галансковым и другими. Естественно, осужденным это не сильно помогло, хотя и вряд ли повредило (а то для сравнения в одном из монологов говорится, как сослуживцы в прежние годы пытались защитить свою коллегу-зоотехника, приговоренную к пяти годам, дело по их ходатайству пересмотрели, обвиняемую провели по политической статье и вместо пяти лет она получила пятнадцать), зато преследованию подверглись и сами «подписанты», тем более, что письмо попало за рубеж и прозвучало по «Голосу Америки». Стоя «под дождем», актеры воспроизводят как само письмо, так и показания тех, кто подписывал, и заявления тех, кто их решительно осуждал, и тех, кто осуждал, но нерешительно… — мелькают привычные и сегодня формулировки «вражеские агенты», «идеологическая диверсия» и т.п.

Третья часть — вещи из прежней, скудной, но достаточно комфортной обстановки где так приятно было строить планы о самобытном и самодостаточном, самоокупаемом и самоуправляемом сообществе людей науки, которое, если толково разъяснить кому следует, его преимущества, оценит государство, заинтересованное уж как минимум в разработках для армии и флота, поддержит передовой комсомол, подхватят молодые специалисты («городе солнца», можно сказать) свалены кучей на заднем плане. Там же растерянные персонажи, и уже не в будущем, а, как полагается, в прошедшем времени — «выброшенные на берег» — досказывают историю своей утопии. Между тем русские уже и на Чехословакию напали, но больше речи нет о «протесте», лишь о «чистой науке». Разочарование и печаль налицо, при том что отдельные подробности откровенно анекдотичны — вроде случая с заводом, чье начальство повелось на предложения ученых-математиков и добилось снижения процента отходов в два раза, после чего из Госплана пришла разнарядка по увеличению задания на пять процентов, и из нее выходило, что выработка металла предприятием должна составлять 101 процент, ученые, чтоб спасти положение заводчан, взяли справку в Академии, что больше чем на 100 процентов металл использовать невозможно, но дирекция все равно схлопотала выговор по партийное линии и никогда больше не связывалась с математиками.

Своего рода эпилог — беседа двух подростков о затянувшемся дожде и о возможности произвольно воздействовать на климат, если сместить угол наклона земной оси, что, вроде бы, теоретически можно осуществить, причем даже не имея, как думалось еще Архимеду, рычага нужной длины. Эпилог такой воспринимается двояко. С одной стороны, коль скоро общаются подростки, у которых, надо полагать, все еще впереди, пафос спектакля, при всей его общей дождливо-меланхоличной «разочарованной» тональности, в какой-то степени оптимистический, исполненный веры в то, что и молодежь не потеряна, и от познавательных устремлений человечество не отказывается, и социальный прогресс не замирает — надо только дождь переждать, а хорошо бы еще и приблизить ясную погоду, и откроются новые перспективы, потому что мечта о светлом завтра людям присуща и неистребима. С другой, сам опыт Академгородка по воплощению затеи с «городом солнца», содружеством свободных и самодостаточных людей, ученых, двигающих вперед не просто некие «науки», но и весь род людской, да еще в русскоязычном контексте (не про «силиконовую долину» же пьеса — а жаль, между прочим…) однозначно свидетельствует, к чему приводит — по крайней мере, в этой стране — подобного рода, да и любая вообще утопия. А приводит она к очередной войне против цивилизованного человечества, самих же радетелей-утопистов, немало сделавших в своем ученом прекраснодушии для вооружения потенциальных захватчиков — в тюрьму, в концлагерь, а то и к стенке.

Композиция пьесы слишком — не «художественно», а «научно» — рационально организована, ее посыл, при некоторой содержательной однозначности, эмоционально прямолинеен, и тут надо отдать должное новосибирским актерам, которые безупречно держат ритм — иначе конструкция посыпалась бы и от спектакля осталось бы только мокрое место (буквально). Академгородок, впрочем, существовал и существует, никакие дожди эту деревню Гадюкино, выросшую на месте несостоявшегося «города Солнца», не смыли. Уже сравнительно недавно, в нынешнем веке, там заканчивала аспирантуру моя бывшая соседка Даша — с ней и с ее старшей сестрой мы маленькими играли в куклы, а потом она стала математиком, после Новосибирска получила хороший контракт и теперь живет в Швейцарии, выгуливает детей на берегах Женевского озера. При этом ее сестра Надежда нигде не училась, а сразу после школы подалась в модели — и тоже получила контракт, правда, в Японии — но поди плохо! Так что ученье, наука, открытия — это не единственное, чем может человек себя занять на оставшийся ему короткий срок, и Новосибирск в этом смысле — не безальтернативная Мекка.

Конечно, в питерском «Топливе» по пьесе Казачкова (сделанном, насколько я понимаю, позднее «Элементарных частиц») Александровский и поднимает несравнимо более широкий круг тем, и намного точнее выстраивает форму спектакля, хотя там и тут для меня принципиальным остается момент, что весь талант, знания и энтузиазм что выступающий под реальным своим именем герой «Топлива», что сведенные к абстракциям персонажи «Элементарных частиц» растрачивают, грубо (но по сути даже не метафорически) говоря, на заряды ракет, которыми русские угрожают свободному миру.

Когда б в каком-нибудь ученом сообществе действительно, как у тех подростков, чьи «закадровые» голоса слышно в финале-«эпилоге» спектакля, созрела мысль таким манером сместить ось Земли, чтоб все русские до единого вместе с их проклятой Богом страной оторвались от земной поверхности, ссыпались и сгинули в невесомости, как космический мусор — вот это было б дело, вот научная задача, достойная того, чтоб голову поломать и найти решение, желательно поскорее, а то недолго и опоздать, пока следующие поколения неистребимых энтузиастов элементарно не наделали нового ядовитого топлива из прекрасных, чисто научных, как водится, побуждений.

Читать оригинальную запись

Читайте также: