необыкновенная история: «Господа Головлевы» М.Салтыкова-Щедрина в МХТ, реж. Кирилл Серебренников

«Кириллу Серебренникову, как мне представляется, интереснее остаться живым, чем приткнуть себя с левого фланга в российский театральный мэтро-строй. Его талант и без того очевиден, но помимо того очевидно и другое: он прочитал роман неравнодушным глазом, этой жуткой вещью заболел и исторг свою боль на сцену — сумбурно, лихорадочно, искренне. В самом Серебренникове ни на копейку нет Иудушки» — писала в своей рецензии на премьеру «Господ Головлевых» Елена Ямпольская, оценив, попутно цитируя Виктора Шендеровича («в деревне Головлево дожди!») спектакль МХТ куда более восторженно, чем скептичная Марина Давыдова, уже тогда отмечавшая наряду с достоинствами серебренниковской режиссуры ограниченность его метода на примере конкретного, явно удачного произведения («В нем есть вертикаль, но нет горизонтали. Есть мысли о вечном, но нет — о человеческом»), и заодно бичуя халтуру, захлестнувшую владения Мельпомены.

Сегодня каждому ясно, что главные и лучшие свои вещи Серебреников создал в Художественном театре. Пускай его московский дебют состоялся в ЦДР и первой громкой премьерой, сделавшей Серебренникому имя, стал «Пластилин» Центра Казанцева и Рощина, а вовсе не последовавший вскоре довольно бесславный «Терроризм» в МХТ; и в модном статусе Кирилла Семеновича утвердили не столько «Мещане», сколько еще более бесславное, но важное в плане самопиара сотрудничество с антрепризой Олега Меньшикова на «Демоне»; и скандальная слава сопровождала «Откровенные полароидные снимки» в филиале театра им. Пушкина куда более громкая, чем тех же «Мещан» вместе с «Лесом» вместе взятых, не говоря уже про невиннейший «Изображая жертву», и все-таки вспоминая, с какими названиями ассоциировалось в 2000-е имя Серебренникова в предыдущем десятилетии, начнешь перечислять (ну хорошо, «Пластилин» и «Снимки» там тоже будут») именно «Лес», «Изображая жертву», «Господа Головлевы», а лично я бы непременно упомянул еще и недооцененного «Киже».

Когда я впервые — больше десяти лет прошло, с ума сойти можно! и сходят! — смотрел «Головлевых», спектакль шел минут на сорок дольше. И кажется, это вопрос не только темпа, ритма, не «скорострельности» иудушкиного бормотания в исполнении неизменного Евгения Миронова
, которая едва ли была слабее нынешней: по-моему, больше было деталей, больше ходячих покойников, высовывающиеся из щелей между досок руки мертвяков, финал не такой куцый, как теперь… Ну да, за десять лет могло многое измениться. Теперь зато иудушкина одержимость идеей воздвижения Вавилонской башни посреди апокалиптического пейзажа (от художника Николая Симонова, тогдашнего постоянного соавтора Кирилла Серебренникова, который сейчас в одном лице и режиссер, и сценограф, и прочая и прочая) выходит на первый план в сравнении даже с его фантасмагорическим фарисейством — фарисейство же Иудушки, напротив, уже не кажется чем-то инфернальным по нынешним понятиям. Да и Евгений Миронов переиграл столько более-менее однообразных исусиков в штатском и в мундирах с разными погонами, что одним выморочным местечковым антихристом больше, меньше — не все ли равно?

Между тем «Господа Головлевы», кажется — единственный спектакль за пределами Театра Наций, из которого его худрук не спешит уходить: заменить некем, а снять с репертуара, видать, жалко, несмотря на некоторую изношенность. Да и то сказать — такого актерского ансамбля поискать: грандиозная Алла Покровская-мамаша Головлева, декламирующий «певца последних дней» Баркова жесткий Сергей Сосновский-старший Головлев, мощный Алексей Кравченко и уязвимый Эдуард Чекмазов — братья Порфирия-Иудушки, по-прежнему абсолютно органичная в образе сначала невинной, а потом преждевременно погибшой девочки Евгения Добровольская, чудесный Сергей Медведев в роли Володеньки Головлева (кажется, его больше нигде сейчас и увидеть нельзя кроме как тут), великолепные Мария Зорина-Улита и Юлия Чебакова-Евпраксеюшка, «неотмирная» Татьяна Кузнецова, чья Дуняшка, конечно, образ абсолютно вне реального сюжетного плана и отнюдь не «служебный». Давно нет в спектакле и вообще в МХТ Юрия Чурсина, а рецензенты старых спектаклей не пересматривают, поэтому некому оценить ввод Виктора Хориняка, который с юмором и энергией играет Петра Порфирьевича. Да и просто увидеть наряду с медийными звездами прекрасных актеров Художественного театра, которых в блокбастерах основной сцены занимают нечасто. И при том что Миронов со своим Иудушкой, конечно — организующий центр и ансамбля, и пространства, и сюжета спектакля, «Головлевы» не превращаются в его бенефис, скорее можно наблюдать, что Миронов где-то сознательно, не из ложной скромности, а из чувства сцены отходит на второй план. А как тонко он, если вдруг Покровская забудет текст, не выходя из иудушкиного тона ей подскажет, и ритм нигде не рвется — опять-таки скорее чересчур убыстряется вместе с временем, с историей, которая не стоит на месте.

Впрочем, это только кажется, что время бежит и вон уж сколько набежало, и персонажи Салтыкова-Щедрина в спектакле Серебренникова неизменно существуют в своем животном, скотском положении и статусе на квасе и горохе, крутят сахар через мясорубку, крестятся как угодно, только бы не по-христиански, не как люди, каются и взывают в небесам, не вылезая из говна, да отправляясь один за другим на погост знай себе над англичанами посмеиваются — вне эпохи, вне истории; сверху над ними вместо облаков — мешки, холщовые кульки нависают; падая, они же превращаются в сугробы, среди которых сгинет и последыш Иудушка — кудах-тах-тах, да поздно будет. Обратимся снова к статье Елены Ямпольской 2005 года: «Чистой воды семейная сага. Можно сказать, что на сцене торжествует наука евгеника: в союзе пьяницы-сквернослова Головлева-старшего и безлюбой Арины Петровны произведены на свет дети злосчастные, нежизнеспособные, ущербные телом и духом. Ген разврата с отцовской стороны и ген душевной тупости со стороны матери соединились в вербальном извращенце Иудушке. Смешна Арина Петровна со своим запоздалым проклятием: не она ли первопричина всему? И что толку проклинать одного сына, если давно уже проклята целая семья?»

В силу «сжатости» сегодняшнего варианта спектакля деградация Иудушки происходит стремительно: сначала кутается в материнский платок, вообще как будто превращаясь в покойницу-мать по образцу героя «Психоза», потом домогается племянницы. А вот что забавно (и в 2005-м, понятно, сравнить было не с чем еще): у Богомолова в «Карамазовых» надгробия — унитазы, чистые, полированные, «люксовые»; а у Серебренникова в «Головлевых» гробы — туалетные кабинки, вернее, домики деревенских сортиров; но в том и другом случае последнее место упокоения для героев Достоевского и Салтыкова-Щедрина — выгребная яма. «…Ручные мясорубки, диапроектор, алюминиевое корыто под столом, на столе — допотопный «ундервуд». Сыновья иудушкины, Володя и Петр, а также кузины их, сиротки Аннинька и Любинька, изуродованы гнусной школьной формой советских времен, серыми блузами и коричневыми платьями (от одного воспоминания чесаться начинаешь). Серебренникова не волнует соответствие времени, ему нужен дух эпохи, точнее, ее духота. Духота узнаваемая, до боли родная, до отвращения своя. Не антиквариат, который публика будет разглядывать с любопытством, а натуральный отстой и трэш» — это опять Елена Ямпольская из 2005 года. Ну да, за десять лет могло многое измениться.

Читать оригинальную запись

Читайте также: