«Человек» по В.Франклу, БДТ СПб, реж. Томи Янежич

Грешен, каюсь — в антракте убежал, не потому, что смотреть «Человека» было невыносимо, хотя очень неудобно сидел, но, к примеру, с Жолдака накануне не ушел бы ни при каких обстоятельствах, а здесь… Прикинув и посоветовавшись с теми, кто видел спектакль непосредственно в Питере, я решил, что вряд ли второе действие что-то добавит мне к уже сложившемуся мнению о постановке, и помчался за более свежими впечатлениями. Что в принципе неправильно и, может быть, зря, но почему-то сильно обделенным я себя при этом не чувствовал.

Какого-то особого неприятия, отторжения у меня «Человек» сам по себе не вызвал. Это, что называется, «культурная», выверенная, стерильная европейская постановка словенского режиссера с участием актеров БДТ, которые добавляют от себя несколько лишней, но опять-таки не убийственной (как в «Пьяных» Могучего по Вырыпаеву, где это крайне неуместно) слезливости; не лишенная элемента спекулятивности, но и не впадающая в откровенную безвкусицу. Книга Виктора Франкла «Скажи жизни «Да»: записки психолога, пережившего концлагерь» освоена одновременно и в формате «док», когда на первом месте исходный текст, а театральная форма лишь помогает его донести; и в жанре «кабаре», с оркестром и артистами, исполняющим песни на идиш. Как ни странно, эти два вроде бы противоположных стилевых подхода не противоречат друг другу, но мало того, в «Человеке» есть элементы, характерные для театра совсем иного плана, близкие, скажем, к спектаклям-перформансам Кастеллуччи. То есть сперва актеры бесхитростно бегают по залу, в начале, например, крича рассаживающейся публике «Быстрее, вода остынет», а оркестр играет — как если бы встречали концлагерных узников; текст не только озвучивается, но и выводится проекций на пожарный занавес; а потом пожарный занавес поднимается, за ним обнаруживается филолетовый бархат, уходит и он — и открывается огромная белая «кафельная» выгородка-коробка с люминесцентными лампами на «потолке», типа «газовая камера», и в ней — живая, «натуральная» белая лошадь на привязи, лошадь бьет копытами, и микрофоны на полу транслируют через динамики ее топот — образ не то чтоб умопомрачительный, но в сочетани с песнями-танцами, с одной стороны, и титрами, с другой, сперва может поразить своей неожиданностью. Правда, к финалу первого действия, когда пространство «камеры» открывается снова и туда медленно уходит пара стариков, воздействие уже, прямо сказать, не столь мощное.

Ну то есть как спектакль об ужасах «Освенцима» и о том, чего стоило выжить в нацистском концлагере «Человек» — не худший вариант: и стильно, и доходчиво. Свою функцию он, стало быть, выполняет. Основные сомнения, возникшие у меня отнюдь не к антракту, а с первых же минут, связаны именно с этой самой «функцией». Не то чтоб напоминать про Освенцим совсем излишне — но все-таки нельзя не признать факт, что сегодня Освенцим стал нарицательным понятием: и «страшилкой», лишенной, по большому счету, реального исторического содержания (и тем более выхолощенной, чем чаще треплется само это слово, поминается всуе, превращаясь уже в штамп), и чем-то вроде «последнего прибежища негодяя», как ни странно: теперь Освенцим — идеальное алиби на настоящего фашиста, лучшее оправдание фашизма. Ведь сколь ни красивы слова о невозможности искусства после Освенцима или даже жизни в прежнем ее смысле после Освенцима, а и жизнь продолжается, и искусство не умерло, но что самое удивительное — уже после Освенцима случились и «культурная революция» в Китае, и Пол Пот, не говоря уже про то, что практически сразу после Освенцима имели место «борьба с космополитами», «ночь убитых поэтов», «процесс еврейского антифашистского комитета», «дело врачей», а чуть позже — карательная психиатрия и «антисионистский комитет», уже в «новые» как бы времена что было и что происходит прямо сейчас — не хочется перечислять, факты же на виду.

Но условный, да и вполне конкретный «освенцим» как бы задает эталон злодеяния, в сравнении с которыми полпотовский геноцид, случившийся хотя и не так давно, но довольно далеко от центров человеческой цивилизации, уже не поражает воображение — и не становится предметом ни художественной, ни хотя бы публицистической рефлексии, в лучшем случае присутствуя где-то на периферии исторической памяти человечества. Я, лично я видел десятки, сотни (а вообще их тысячи тысяч) спектаклей и фильмов про Освенцим и вообще про Холокост — разного качества, и получше нынешнего питерского «Человека», и похуже. Но мне известен только один полудокументальный фильм (наверное, есть еще какое-то количество — но где они?) про геноцид в Кампучии. Ни одного — про «культурную революцию». Да что там далекая Юго-Восточная Азия — я знаю только один документальный фильм Зельдовича («Процесс») о втором Холокосте, который устроили русские сразу после первого, нацистского. Ни одного спектакля или фильма о заключенных психушек в 1960-80-е — а между прочим, если взять за основу текст, для примера, «По ту сторону отчаяния» Валерии Новодворской, то технологии православных гестаповцев (заключенным вводили кислород под кожу, чтоб кожный покров отрывался от мышц; сверлили зубы до кости; ну про химпрепараты, превращавшие интеллектуала в овощ, и говорить нечего) по бесчеловечности в чем-то даже превосходят нацистские. Ну и сегодняшние, совсем свежие события — они ведь не становятся материалом для спектаклей большой формы (хорошо еще если для каких-нибудь доковских подвалов) не только в силу страха театров перед цензурой или отсутствия объективных свидетельств, но, может, не в последнюю очередь потому, что «проигрывают», или считается, что «проигрывают» феномену Освенцима в масштабах и в своеобразной «выразительности». Какая там хроника текущих или недавних событий — в московской афише сейчас, если я ничего не пропустил, нет ни одного спектакля крупной формы (а «Человек» — опус на большой зал рассчитанный) по прозе Варлама Шаламова, Василия Гроссмана, Юрия Домбровского (Левитин ставил «Факультет ненужных вещей» под названием, заимствованным из лагерного стихотворения того же автора «Меня убить хотели эти суки», спектакль не совсем удался и не протянул долго), да если на то пошло — хотя бы по «Одному дню Ивану Денисовича» нынче кругом вполне официозно пропихиваемого Солженицына! Парадокс, но кажется — поправьте меня, пожалуйста, буду рад ошибиться — единственный нынче в Москве «большой» спектакль про ГУЛАГ — это почти тридцатилетней давности, вышедший еще в перестроечном СССР (!!!) «Крутой маршрут» Галины Волчек по Евгении Гинзбург. И это при том, что ГУЛАГ — все-таки история почти столь же давняя, как Освенцим. А есть более актуальные «сюжеты», некоторые разыгрываются прямо у нас на глазах, вот прям-таки сию секунду.

Но, условно говоря, «освенцим» — это наше все. Поэтому на московских афишах одновременно присутствуют «Нюрнберг», «Мефисто», «Морское приключение 1933 года» — не дают гитлеризму спуску, а заодно и еще на что-то намекают, аккуратненько так, скромно, ненавязчиво, безобидно. Так весело, как у Богомолова с Епишевым в рамках «Гвоздя сезона», пошутить насчет данного феномена у меня все равно не получится, да и не до шуток, если честно. Примечательный эпизод есть в «Танце Дели» Вырыпаева, когда речь, по вырыпаевскому обыкновению, заходит про то, что надо принимать и любить мир во всей его полноте — звучит вопрос про Освенцим и погибших детей. Вырыпаев верно улавливает и остроумно использует «освенцим» в описанном мной нарицательном значении и как некий стертый до абстракции «эталон преступления», который как бы отодвигает — и, хочется того или нет — оправдывает остальные преступления сходного плана, но будто бы менее масштабные, менее зверские (на самом деле — ничуть не менее). И такой парадокс позволяет современным фашистам не только уверенно себя чувствовать и действовать, но и гордо нести знамя «борцов с фашизмом», «победителей фашизма». В то время как поезд идет, оркестр играет, вода стынет.

Читать оригинальную запись

Читайте также: