«Счастливый принц» О.Уайльда в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

«После спектакля «Кто боится Вирджинии Вулф?» начинаешь ненавидеть людей» — написал дорогой друг Феликс, впервые не только посмотревший «ВВ», но и вообще попавший на Гинкаса. Реакция, в общем, понятная, и достаточно адекватная, но все-таки поверхностная, нуждается в корректировке. На «Счастливом принце», которого я увидел не первый и даже не второй раз, очень легко возненавидеть, даже пока еще не начался спектакль, тех, кто худо-бедно заполняет зал — это просто какие-то случайные отбросы хотя бы в сравнении с обыкновенной театральной публикой: дети только что не грудные (хотя постановка совсем не «детская»), бабки, тетки, целые выводки… И вот перед этими свиньями артистам МТЮЗа приходится метать бисер. Со «Счастливым принцем» они это делают уже больше пятнадцать лет (идет он на основной сцене, и при неполной его заполняемости народу все равно собирается больше, чем на аншлаговые «Кто боится Вирджинии Вулф?», «Черного монаха» или «Даму с собачкой», не говоря уже про «Пушкин. Дуэль. Смерть»). А на сцене у подножия статуи Счастливого принца толкутся «горожане», которым Принц (Оксана Лагутина), переполнившись сочувствием к человеческому горю, раздает с себя драгоценные камни и позолоту с помощью маленькой Ласточки (Арина Нестерова), выполняющей его поручения вместо того, чтоб улететь в Египет и наконец замерзающей, после чего облагодетельствованные горожане отправляют обезображенную статую в переплавку, а дохлую птицу выметают на помойку.

В тексте Уайльда сентиментальное сострадание бедным и убогим звучит всерьез, надрывно до манерности — в спектакле Гинкаса швея и ее больной ребенок предстают дебелой наглой бабищей и дебиловатым великовозрастным хамом, нуждающийся поэт — самовлюбленной бездарью, способной лишь дурно переложить своими словами шекспировского «Гамлета», а сусальная «девочка со спичками» — симулянткой и шарлатанкой. Но самопожертвование главных героев от этого не выглядит бессмысленным, а наоборот, должно казаться еще более возвышенным. За время, что я не видел «Счастливого принца», поменялся состав — вместо Дубровского, перешедшего в Малый театр, «тростника» и «поэта» играет Белов — тот Сергей Белов, что значится в очередь с Шлягой как исполнитель роли Ника в «ВВ» и на которого я за три раза так и не попал. Дубровский, правда, был в образе эгоистичного и конформного «тростника» хорош, но тощий, в самом деле как тростинка, затянутый в черные чулки Белов выигрывает на контрасте с Ариной Нестеровой-Ласточкой. Заложенная в стилистику постановки Гинкасом пародийной по отношению к распространенным тюзовским форматам и амплуа с годами естественным порядком усилилась — актеры-то не молодеют, и Нестерова, когда ее впервые подвешивают на трос, этот момент подчеркивает рискованно и бесстрашно. Зато не «стареет» — ни технически, ни морально — изысканная декорация Бархина, и по-прежнему, когда из опустевших глазниц статуи вываливаются красные тряпочки, а позолоченную маску, подцепив ее рогатинами, снимают с остова и ставят в угол выгородке, сердце сжимается.

Но вот финал сочинения, пятнадцать лет назад считавшегося аналитичным, рациональным и, может быть, где-то циничным, сегодня воспринимается как чересчур мягкий, чуть ли не фальшивый. И планы убрать «Счастливого принца» из репертуара, связанные в первую очередь с маркетинговыми соображениями (от театров требуют «эффективности», а таковая в «министерстве культа личности» понимается сугубо арифметически, выражаясь в числе проданных билетов), подумалось мне, оправданы и содержательно, концептуально. «Счастливый принц» — единственный из спектаклей Гинкаса за последние двадцать лет, где «вертикальная» ось координат художественного пространства размыкается не вниз, в преисподнюю, но вверх, в небеса: да, принц и ласточка со своей жертвенной любовью оказались на свалке, забытые и никем не оцененные, но где-то в ином мире все-таки — подразумевается — воссоединились. Не знаю, такой же кодой, со сцепленными руками героев, воспаряющих на тросах поверх толпы уродов, подонков и недоумков (а у Гинкаса «обиженный судьбой страдалец» — и тот косой, одноглазый бомж; профессор орнитологии — чучело с авоськой апельсинов; про поэта, швею и ее сынка-дегенерата нечего и говорить) завершил бы спектакль режиссер, если б взялся за этот материал сегодня, или ограничился дворником, заметающим останки не дождавшихся благодарности за свое человеколюбие Принца и Ласточки. Во всяком случае «притча о любви» Гинкаса, поставленная в 2000 году, в современный контекст вписывается — и коммерчески, и концептуально — с трудом.

Можно, конечно, с пафосом сказать, что при подобном раскладе она еще нужнее, еще важнее — но не следует обманывать себя. Последние спектакли Гинкаса предельно требовательны и беспощадны к человеку, к людской природе, к «животной» сути человеческого индивида (про «общество» и речь не стоит заводить, с социумом все понятно и так). Между прочим, и сам Оскар Уайльд так до конца, несмотря на полученный жестокий урок, и не уяснил, что рассчитывать на благодарность, на взаимность, хотя бы на внимание, когда от тебя уже нет никакого практического толка — бесполезно, и в своей «тюремной исповеди» продолжал «выставлять счет», который уже никто не собирался «оплачивать».

Вольно же и теперь кому-то тешиться благодушными иллюзиями, некритично «покупаясь» на чужие «страдания», «мучения», «бедствия» — только не надо заблуждаться насчет плодов благодеяний: мир не станет лучше, сходства с человеческим обликом населяющим его существам не прибавить, а попытки предпринимать в этом направлении, конечно, можно (кто-то скажет — «должно!», «обязательно!»), но тогда уж с ясным сознанием последствий, и хорошо еще если дело ограничится посмертной неблагодарностью, без прижизненной кары. Проще понять тех, кто полагает разумным, пока еще крылья не склеились на морозе окончательно, подобру-поздорову «улететь в Египет» — и вот поразительно: что-то в спектакле, идущем много лет, устаревает, а что-то неожиданно и неумышленно актуализируется, и нынче, спустя пятнадцать с лишним лет после премьеры, уже и Египет, вполне сказочный у Уайльда (с крокодилами и гиппопотамами), но еще недавно столь доступный, нынче сойдет за вариант недосягаемого, «потерянного» земного рая.

Читать оригинальную запись

Читайте также: