«Северная одиссея» П.Луцыка и А.Саморядова в РАМТе, реж. Екатерина Гранитова

При жизни Луцыка и Саморядова театры из современных на тот момент драматургов ставили преимущественно Галина да Рацера с Константиновым, кино же либо вообще не снимали, либо его негде было посмотреть. Сейчас, когда обоих драматургов уже давно нет в живых, их тексты востребованы едва ли не больше, чем в 90-е — их и экранизируют, и инсценируют, а присущий им стиль «магического реализма» из модной диковинки по прежним меркам превратился ныне — в силу обстоятельств, которые можно обсуждать отдельно — в мейнстрим и чуть ли не в единственную форму эпического высказывания, хотя допускающий разную идеологическую подкладку.

«Праздник саранчи» — оригинальное название опуса, за который взялась Катя Гранитова, переименовав его по образцу новеллы Джека Лондона. Рассказывается в спектакле о том, как пронырливый снабженец-еврей Лазарь (Александр Пахомов) подрядил компанию мужиков-сибиряков во главе с бывалым Александром Степановичем Сафроновым (Александр Доронин) доставить на Чукотку и выменять у местных жителей на золото и алмазы груз спирта — очевидно, ворованного. На дворе 1989 год, народ приветствует товарищей Воротникова и Зимянина, а мужики за деньги в тундру идти не хотят, только за долю спирта. Вместе с братом жены, отважным якутом и еще несколькими товарищами Сафронов, вопреки данному беременной супруге обещанию, отправляется в путь. На снежных просторах им встречается объявивший себя наместником всея Сибири бывший работник леспромхоза в колоритной «атаманской» папахе Митрофан Романович Сковородников (Александр Гришин), с которым экспедиции кое-как удается поладить — но не он один в Сибири власть. Забираясь все дальше на север, теряя людей и груз, двигаясь по льду, выпивая последний спирт, герои достигают берегов Аляски вчетвером: Сафронов, его шурин Коля Смагин (Дмитрий Бурукин), якут Андрей Потемкин (Владислав Погиба) и отбившийся от Митрофана, но не перестающий грезить об обещанном депутатстве Филипп Ильич (Алексей Блохин). Последняя канистра спирта против початой бутылки виски — надежный оплот для русско-американской дружбы, которая самолетом с новыми знакомыми-нефтяниками перебрасывает фантастическую четверку с Аляски аж в Сан-Диего.

Характерное для Луцыка-Саморядова соединение быта с фантастикой Гранитова усиливает средствами театральной условности максимально. Тут и видения женщин мужчинам в пьяном снежном мороке, и явления вроде бы давно умерших персонажей, и настоящие битвы среди льдов, и коллективный просмотр сибиряками «Лебединого озера» пополам с эротикой — приметы времени налицо, но история при этом размыкается в сколь угодно далекое прошлое, хоть в 19-й век, хоть в 17-й. На сцене вращается конструкция сценографа Роситы Рауд из асимметричных белых деревянных щитов, напоминающая не то скелет гигантского кита или рыбы, не то ледяной горою айсберг — а пуще того конструкции архитектора Калатравы, какими сейчас утыкано пол-Европы. Верхний ярус этой композиции из льда и саней занимает площадка, отведенная музыкантам — представление сопровождает живой фолк-рок от Петра Налича, во второй, «американской» части группа оказывается непосредственно на сцене и еще более включена в сюжет. На заднике горит электролампочками Северное сияние, после антракта превращаясь в калифорнийскую иллюминацию. В сочетании с хореографией Альбертса Альбертса получается симпатичная музыкально-пластическая фантасмагория, в которой стилистически лишним я бы посчитал разве что лопающийся над сценой от выстрела из ружья апельсин — ну натурально, сочный плод, разлетающийся при «взрыве» на первые ряды партера: уж казалось бы, лили на меня и воду, и краску, сыпали и песком, и мукой, но вот чтоб апельсиновой мякотью брызгались — такого не припомню.

А если серьезно, то помимо неровного ритма действия, проблема постановки как раз в диссонансе между приятной, выполненной со свойственной Екатерине Гранитовой легкой иронией и изяществом «картинке» — и брутальностью, почти людоедской жестокостью и, главное, языческим в основе своей моральным релятивизмом драматургии Петра Луцыка и Алексея Саморядова, в чем, собственно, ее специфическая сила, оригинальность, притягательность прежде всего и заключается. Как и авторы, режиссер, конечно, не судит, тем более не осуждает героев. Но вначале переводит их существование в плоскость стилизованно-этнографическую: эти ушанки, унты, шубы — слишком нарочиты, как элемент шоу, как сугубо условный антураж. А затем, когда герои оказываются в Америке — и вовсе в мюзикхолльно-кабаретный формат. Эпический замах не выдержан, он при таком подходе неизбежно сводится к музыкомедии — зрелищу пристойному, ничем не раздражающему, но и ничем всерьез не цепляющему.

Если первая, «сибирская» часть при этом еще воспринимается как эпос, то вторая, «американская», полностью превратилась в оперетку: песни-танцы, костюмчики ярких «кислотных» цветов, но тут уже беда не только в колористическом или мизансценическом решении. Авторы явно писали свой «Праздник саранчи», имея об американских реалиях представление немногим более достоверное, чем их герои — но зато и героев своих оценивали без скидок, без сантиментов. В спектакле же, во втором его акте, возникает выморочный мир будто из рекламных роликов середины 1990-х с участием Лени Голубкова: «наши знакомятся с ихними, ихним нравится». У Коли Смагина — любовь с американкой Нэнси (работа Рамили Искандер, наряду с Гришаниным-Митрофаном — одна из двух в спектакле, позволяющая говорить о персональной актерской удаче, остальные достойно существуют в ансамбле), попытка загнать за сто тысяч долларов мешок александритов заканчивается кидаловом со стороны калифорнийских аферистов — но русские не сдаются, отлавливают их и вместо ста тыщ получают двести, вместе со «штрафом». И с ними отправляются домой, а Коля обещает Нэнси вернуться через три месяца и покупает ей дом.

Это уже до неприличия отдает какой-нибудь «Юноной» и «Авось» с той разницей, что спектакль Захарова для 1980-х был прорывом, а по сей день живет прежде всего благодаря музыке, с которой творчество Петра Налича едва ли способно конкурировать. Вообще, если на то пошло, Америка для героев Луцыка-Саморядова и для самих авторов — метафора инобытие, и попадая в ожидаемый ад, герои оказываются в подобии рая, при сравнении с которым адом должен выглядеть их собственный дом, что не мешает им стремиться в тот ад обратно. А в спектакле, при всей якобы «эпичности», подобные категории в принципе отсутствуют — все просто и весело бегают туда-сюда, поют и танцуют. По меркам 1980-х, когда, собственно, и происходит действие «Северной Одиссеи», она своей условностью и наивностью тоже могла бы прийтись кстати. Сегодня весь этот ассортимент «мир-дружба-жвачка» и «водка-матрешка-перестройка-Горбачев» (последнее — буквальная цитата из спектакля, таков «набор» знаний Нэнси о том, откуда явились ее новые друзья, то есть почти уже родственники) звучит, мягко говоря, двусмысленно. В лучшем случае с оттенком ностальгии по временам несбывшихся надежд. Но в сценарии-то, похоже, уже и тогда никаких особых иллюзий и надежд нет — я не читал «Праздник саранчи» и не знаю, закончилась ли «одиссея» для героев расстрелом при возвращении с приграничного вертолета или, вспомнив, что у «командира» Сафронова жена рожает, они разом воскресли, как это происходит в спектакле — и как воскресают, например, герои «Дикого поля», такое у Луцыка и Саморядова тоже возможно сколько угодно. Однако вернулись они или пропали, выжили или убиты русскими при возвращении — речь не об этом, а об особости, несовместимости этих полуживотных, совсем не вписывающихся в цивилизованную калифорнийскую жизнь обитателей «дикого поля», с естественными для остального мира порядками.

Можно считать, что они, эти отважные путешественники, охотники и кладоискатели — не ущербные, а наоборот, более совершенные, чем американцы — пожалуйста, если кому-то льстит подобный самообман; но принципиально важно, что они — не такие, другие. Тогда как спектакль Гранитовой нарочито, без оглядки на реальность вокруг и на внутреннюю художественную логику драматургии, стирает всякие границы, географические, культурные, психологические, выводит на сцену общий кордебалет от атамана-Митрофана до чернокожего калифорнийского весельчака (Диллон Олойеде), которого сердобольные русские, принимая за безработного, стараются оделить последними своими долларами, от чего тот в ужасе бежит. Это забавно, это в некоторых случаях обаятельно — пусть не на мой личный вкус, мне во втором действии зачастую было физически тяжело присутствовать при происходящем. Но в любом случае даже тот не слишком масштабный содержательный посыл, который в постановке присутствует, по моим наблюдениям, бьет мимо цели — в чем не только просчет постановочной группы, но и особенность исторического контекста, с 1989-го, похоже, совершившего полный оборот на 360 градусов и поразительным образом сегодня вывернувшегося наизнанку.

Читать оригинальную запись

Читайте также: