«Война» по Р.Олдингтону, Гомеру, Н.Гумилеву, «Саундрама», реж. Владимир Панков (Чеховфест)

В предыдущих своих спектаклях-копродукциях — «Город.ОК» и «Синдром Орфея» — Панков тоже соединял разнородный материал, стараясь высечь из трения между ними искры новых смыслов. В «Городке» это были пространственные образы Нью-Йорка из книги Вашингтона Ирвинга и города Глупова из фантасмагории Салтыкова-Щедрина. В «Синдроме Орфея» — образы персонифицированные, Орфей и Маяковский.

Нетрудно заметить (даже смотреть постановки для этого необязательно, хотя я их видел, конечно), что в обоих случаях сталкивались не просто различные, но разноприродные явления: с одной стороны — фантастические, мифологические, а с другой — реальные, исторические. То же происходит и в «Войне», только здесь Панков играет не с пространством, как в «Городке», а с временем, совмещая, а точнее, как бы накладывая друг на друга сюжеты романа Олдингтона «Смерть героя» и эпоса Гомера «Илиада». Также использованы фрагменты «Записок кавалериста» Гумилева, но основное «напряжение» возникает все-таки за счет сопоставления и противопоставления исторического, психологического плана, взятого из Олдингтона, с эпическим, мифологическим гомеровским. В сценографии Максима Обрезкова такое взаимопроникновение проявляется с полной наглядностью: отдельные элементы бытового плана (рояль, люстра) и символического (моток веревки, весла) перемешиваются и становятся взаимозаменяемыми. Связанные в «снопы» шинели, свисающие на тросах с колосников, служат доходчивой метафорой обезличенной солдатской массы, отправленной на убой.

Через общий метафорический контекст, однако, на редкость ярко и внятно (чего у Панкова не наблюдалось, по-моему, со времен аж «Морфия», то есть очень давно) прочерчена сюжетная линия главного героя — того самого, из «Смерти героя» Олдингтона. Воплощает его, конечно же, неизменный Павел Акимкин, с его подвижностью и пластичным голосом это дается ему легко: Джордж, художник, человек из высшего класса, мыслящая и творческая личность, отправляется на войну рядовым, что для него принципиальный свободный выбор, позднее становится офицером, и там он переживает такой психологический и мировоззренческий слом, что уже под самый конец 1918 года, когда перемирие на носу, фактически кончает жизнь самоубийством, становясь в рост под пули. Его близкие — родители, жена, друзья и т.д. — не могут понять, что с ним случилось: тут Панков привлекает актеров несколько иной, чем принято в его «Саундраме», природы, выучки и опыта (Игорь Ясулович — отец, Евгения Симонова — мать; в очередь с ними те же роли исполняют Валерий Гаркалин и Елена Шанина), а те замечательно вливаются в команду и открывают в себе (особенно Симонова) совершенно новые возможности, наравне с Акимкиным, Хапасовой, Эстриной и другими постоянными саундрамовцами. У Панкова оставшиеся в живых персонажи предпринимают что-то вроде сеанса групповой психотерапии, используют технику «психодрамы», чтоб разобраться в произошедшем с Джорджем и собственными переживаниями — они временно отождествляют себя с героями «Илиады» Гомера: Приамом, Гекубой, Андромахой… — Джордж, соответственно, задним числом «становится» для них Гектором.

Прорастающие через повествование Олдингтона гомеровские параллели найдены и остроумно, и точно, и неплохо разработаны. Правда, на символическом уровне сюжеты Олдингтона и Гомера взаимодействуют, как ни странно, куда более органично, чем на сюжетном — драматургическая композиция «Войны» слишком искусственна и не отличается стройностью, объяснения присутствия гомеровских образов в «Смерти героя» через психодраму с упоминанием Фрейда избыточны и излишни, без них, чисто ассоциативно, символические параллели работали бы, по-моему, еще лучше. Но это не так важно, поскольку образ войны у Панкова реализуется все-таки не через нарратив и не через культурологические аллюзии, а прежде всего в единстве пластического и музыкального (вой и скрежет, марши бравурные и траурные, барабанный бой), вообще звукового ряда.

Если же говорить о содержательной стороне, обобщая те мысли, что проговариваются в спектакле вслух отдельными действующими лицами, то меня смущает лишь, что для Панкова (вслед за Олдингтоном, впрочем) война — нечто внешнее по отношению к человеку, то иррациональное, трансцендентное даже зло, к чему участвующие в войнах индивиды, во всяком случае, рядовые, могут относиться по разному, но не присущее их природе. Для Олдингтона актуальны были вульгарно-политические объяснения — мол, «простые люди» со всех сторон молодцы, они хотят мирно жить, а какая-то кучка трусов и подлецов (богатых и властных, ну разумеется) сталкивает их лбами, насильно отправляет на бойню. Сегодня, сто лет спустя, накануне следующей мировой войны, повторять эти благоглупости вслед за Олдингтоном и его современниками очень вроде бы просто и приятно, но, на мой взгляд, неловко, при том что далеко от них в понимании природы войны никто, по крайней мере из крупных литераторов и мыслителей, не ушел, и старые штампы по-прежнему в ходу. Поэтому когда Володя Панков говорит, что ставил спектакль о том, что «русские не хотят войны», в искренности его антимилитаристского настроя я не сомневаюсь, а вот насчет русских — тема отдельная.

Читать оригинальную запись

Читайте также: