• Без рубрики

«Шёпот сердца», Евгений Гришковец.

Всё-таки не могу не отписаться. Зацепило.

Посреди сцены — небольшая снежная горка, пригорочек, на нём — белый табурет. Если приглядеться, то снег под табуретом — не чисто-бел, а местами бело-розов — это лепестки сакуры, которая промелькнёт в монологе главного (и единственного) героя спектакля. Над табуретом — многоглазая круглая лампа, похожая на лампы операционных — пока не начался спектакль, она осыпает на сцену редкие снежинки (или лепестки сакуры). По обе стороны от пригорка и сзади него — 3 металлических вертикальных балки. К ним (и по ним) по полу из кулис тянутся тонкие прозрачные шланги. В какой-то момент они запульсируют бегущим алым и синим светом, создавая иллюзию движения крови по кровеносной системе. Но всё же человек, вышедший на сцену, снявший белый «халат» и усевшийся на табуретку — не хирург. Евгений Гришковец предлагает нам мысленно проникнуть в грудную клетку человека и прислушаться к негромкому голосу человеческого Сердца. Да, весь спектакль — почти 2 часа — это монолог человеческого Сердца, его попытка достучаться (сердце — оно же стучит) до человека, поговорить об их взаимоотношениях.

Милый славный чуткий Гришковец верен себе: текст пьесы представляет собой череду тонко подмеченных и сходу узнаваемых житейских моментов, ситуаций, состояний человека, связанных в единое целое главной идеей. Иногда это узнавание веселит. Особенно если отстраниться от главной идеи и каждый кусочек воспринимать самостоятельной историей. Узнавание себя в чём-то или ком-то вообще всегда вызывает оживление. Гришковец же своей мягкой иронией (одновременно самоиронией, ибо основная доля его наблюдений, наверняка — наблюдения за собой) и юмором делает это узнавание смешным даже тогда, когда сама ситуация ничего комичного не предполагает. Это, к слову, вторая (или параллельная, если сразу проникли в суть) реакция — печаль или горечь после того, как рассмеялись. Ну как всегда — сильнее всего действует на нас происходящее на стыке комического и трагического.

Итак, это монолог Сердца. Сердца «человека второй половины жизни». Сердца, уже много что пережившего и испытавшего. И оно вовсе не настроено шутить, оно серьёзно и строго, как встревоженная мама и многоопытный кардиолог в одном лице. И его можно понять: кто как не сердце знает всё, что происходило с человеком с момента его рождения (и даже раньше) до сегодняшнего дня. Кто как не оно знает истинную цену всего, что происходило за это время с человеком. Поступки свои мы можем утаивать от чужих глаз, эмоции свои мы можем утаивать от чужих глаз, чувства и мысли свои мы можем утаивать от чужих глаз, но ничто из этого невозможно утаить от собственного сердца. И не в романтическом, а в медицинском смысле слова: расплачивается за всё вышеперечисленное — именно сердце, расплачивается кусочком жизни. Жизни человека. Этот факт оно и пытается донести до сознания человека. «Я — твой двигатель, — объясняет оно человеку. — И чтобы ты жил как можно дольше, я должно работать в правильном режиме со здоровыми нагрузками, а не такими, какие даёшь мне ты». (цитирую везде неточно, по памяти). «Пойми же, — говорит человеку Сердце. — Я — твой ближайший и вернейший друг, но одновременно я — твой ближайший и злейший враг».

И как будто всё правильно. То есть не «как будто», а на самом деле всё правильно: не переедай, не пере-радуйся, не пере-огорчайся и так далее… — не пере-гружай своё сердце, и оно будет служить тебе дольше. Сердце даже пожелание высказывает человеку: «Пусть всего в твоей жизни будет — поменьше», подразумевая не количество, но интенсивность и размах событий, эмоций, чувств. То есть вроде всё правильно. Но с другой стороны (становлюсь на место Человека, к которому обращается Сердце и вступаю в диалог).. Как скудеет жизнь, когда все пики срезаны, когда радость — наполовину, печаль — наполовину, любовь — наполовину, мечта — наполовину… «Наполовину» — я утрирую, можно взять другое соотношение, побольше, допустим, 4/5 или 7/8 — это не имеет значения, смысл в том, что срезаны пики. На 1/8 недовосхищаться закатом, недопереживать над книгой, недоплакать над фильмом. В 1/8 до открытия прекратить научные изыскания, в 1/8 до ценной находки свернуть археологические раскопки, в 1/8 до золотой медали сойти с дистанции… И ещё. Именно в пиковых состояниях лучше всего усваиваются уроки Жизни, увы, но это так (в тексте пьесы — инфаркт меняет отношение человека к своему сердцу и к жизни вообще. а без инфаркта — не доходило). Именно в пиковых состояниях в организме просыпаются его скрытые резервы, его удивительные возможности. Именно в пиковых состояниях человеку удаётся вырваться мыслью, духом — за пределы обыденного и что-то важное или прекрасное «достать» оттуда в наш мир. Именно в пиковых состояниях создаются наиболее сильные (как минимум, энергетически) произведения искусства. Кто же это сказал, сейчас найду.. Вот: «Всякое восхождение мучительно. Перерождение болезненно. Не измучившись, мне не услышать музыки. Страдания, усилия помогают музыке зазвучать» (Сент-Экзюпери). И так далее.. В детском мультике котёнок по имени Гав сознательно бежал бояться грозы на чердак, потому что в тёплом, сухом, светлом доме по-настоящему бояться — не получается.

На тему музыки ещё одна цитата вспомнилась. «Поверил я алгеброй гармонию», — говорил Пушкинский Сальери. Примерно так же ведёт себя суровое Сердце в спектакле Гришковца, высказываясь о любви. «Я любить — не умею, — говорит Сердце. — Что за ерунду придумали, что человек любит — сердцем? Я — мышца, я всего лишь обслуживаю твои эмоции, работая в усиленном режиме, когда ты что-то такое там себе нафантазируешь». И так же скептически оно настроено на предмет души. «Где это вообще — душа? мы с остальным коллективом, например, не знаем». И на это сложно возразить — орган под названием «душа», действительно, в человеческом теле отсутствует (патологоанатомы не дадут соврать). И всё же.. Тело становится легче на несколько граммов, когда наступает смерть (пусть опыты оспариваются, но они имеют результаты). И где-то ведь эти несколько граммов находились в организме, пока он был жив. И если я скажу «душа болит», или «душа радуется», то каждый — не правда ли? — поймёт, о чём я говорю, потому что тоже это испытывал хотя бы когда-нибудь. И — почти уверена — если спросить «Где, по-Вашему, находится душа?» — все приложат ладонь к одному и тому же месту, очень, к слову, близкому к тому месту, где располагается сердце. Значит, она всё же есть, душа. И любовь — не просто химическая реакция в мозгу, коль скоро она связывает людей (хотя почему только людей? и животных) сквозь любые времена и расстояния.

Сердце напоминает человеку обо всех его метаниях и поисках счастья, словно листает перед ним историю болезни и говорит: смотри, ты думал, что счастье — здесь, пришёл туда, а стал ли счастлив? и тогда стал думать, что счастье было там, откуда ты ушёл, но ведь ты и там не был счастлив. Человек всё время стремится к состоянию «чтобы было хорошо», и ему кажется, он знает, что ему для этого нужно. Гришковец приводит трогательные и узнаваемые примеры таких мест предполагаемого «спасения»: одинокая заснеженная избушка в глухом лесу, вагон поезда дальнего следования, теплоходик, плывущий по ночной реке, сад цветущей сакуры.. Но раз за разом — «оказалось — показалось». И где бы человек ни находился, даже в заветной точке своего стремления — он через короткое время с тоской начинает смотреть в другую (иногда парадоксально — обратную) сторону и полагать, что счастье (или — спасение) именно там. Сердце напоминает об этом человеку, дабы тот перестал бестолково метаться и угомонился — не расходовал сердечные ресурсы понапрасну, коль скоро состояние «чтобы было хорошо» — недостижимо. Тоже вроде всё правильно. Раз всё равно несчастен, то сиди дома, не дёргайся, не усугубляй своё разочарование. Но с другой стороны, что такое эти метания человека, как не постепенный, шаг за шагом — путь к себе? Путь, на котором каждый шаг — урок, без которого не перепрыгнешь в следующий класс? Мудрые люди говорят: то, что мы мучительно ищем вне, нужно искать внутри себя. И до тех пор, пока оно не будет найдено, нигде снаружи не будет хорошо. Но к пониманию этого невозможно прийти умозрительно, это становится твоим только когда ты его прочувствовал. Чужой опыт не учит. Информирует, но не учит, учит — свой опыт. Можно так и не достичь цели на этом трудном пути, но всё же шансов на то, что достигнешь хоть чего-нибудь — много больше, чем если ты вообще прекратишь двигаться.

И вот так весь спектакль: ты слушаешь Сердце, понимаешь, что оно тысячу раз право, но одновременно не можешь с ним согласиться. Возмущаешься его суровости и прагматизму, сопротивляешься ему внутренне, и тут же понимаешь, что это — материнская суровость от её безусловной любви к своему чаду. И совсем уже тебя выбивает из «позиции оппозиции» финальный эпизод, когда Сердце, видимо используя свой последний «козырь», восклицает: «Я скажу тебе одну важную вещь, Человек мой дорогой: даже Бог, который, как говорят «любит тебя» — он любит именно тебя, а не меня!», а затем.. затем это строгое несентиментальное Сердце, якобы не умеющее любить, отрицающее наличие души — свернувшись калачиком, падает в Мечту — в бело-розовый снег рядом с той самой заветной избушкой под звёздным небом в глухом заснеженном лесу.