«Переворот» по Д.А.Пригову в театре «Практика», реж. Юрий Муравицкий

В спектакле заняты те же студенты Школы-студии МХАТ курса Дмитрия Брусникина, которых я двумя днями ранее видел в «Конармии» Диденко, но у Муравицкого они не раздеваются, не сыплют соль на стружку и вообще почти, за исключением финала, не двигаются. Хотя «Переворот» по формату к перформансу еще ближе, чем «Конармия», это перформанс не музыкально-пластический, а музыкально-поэтический, вернее, поэтическо-музыкальный: в основе и в центре внимания — тексты Д.А.Пригова. Тексты разнородные — и отдельные стихи, и две «пьесы» (которые формально правильнее назвать поэмами), но композиция составлена складная и толковая. После пролога, где мальчик с девочкой долго молчат и глубо, дебиловато улыбаются, как бы не решаясь начать, и вступительной части из нескольких стихотворений разыгрывается, то есть озвучивается, пьеса «Я играю на гармошке»; за ней следует своего рода «кофе-брейк», вернее, «чайная пауза», и далее — собственно «Переворот». В «Я играю на гармошке» главный герой Вася, разрубив спросонья ножом неизвестное насекомое, и двое его друзей, Коля с Петей, запевая известную песенку крокодила Гены дурными голосами и на совершенно неопознаваемую мелодию, а прямо сказать, так и вовсе без мотивчика, третируют по сюжету случайных зрителей, требуя петь хором: сначала мужика, потом девушку, которая едва избегает сексуального насилия, и наконец бабку, отдающую от испуга концы — пока милиционеры (Пригов обычно писал «милицанеры») содействуют скорее Васиной компании, чем страдальцам из публике. Никакого интерактива Муравицкий не предлагает, наоборот, при всей условности формы жестко соблюдает принцип «четвертой стены», а все жестокое абсурдное действо существует в спектакле лишь на словах, даже практически без жестов, реализуясь только через собственно текст, интонации и мимику. В «Перевороте» тоже, но там интенсивность, градус нарастают, идет толпа с лозунгами, на которых написаны лозунги, заполняет все пространство Красной площади, расплескиваясь до масштабов страны и космоса, сминая отдельно взятого индивида. Связывающий обе «пьесы» мотив слишком очевиден. Ассоциации с политической конкретикой также лежат на поверхности. В «Перевороте», впрочем, они уже и в тексте озвучиваются — уравниваются «социализм-коммунизм-интернационализм», «православие-самодержавие-народность» и даже «свобода», поскольку неважно, что кричать хором — в хоре любые слова утрачивают изначальный смысл. Между тем «Переворот» в еще большей степени, чем «Конармия» — образец ансамблевого, хорового существования исполнителей. Тут нет солистов, нет индивидов: все в очках, все одеты более-менее одинаково: в разные, но похожие клетчатые рубашки и серые брюки на ремнях
— и мальчики, и девочки. И это энергично, стильно, до некоторой степени весело, вот только чтоб раскусить сочиненный Муравицким из Пригова немудреный, как анимированная графика на экране-заднике, антитоталитарный сатирический памфлет — не надо быть ни Жолковским, ни Смелянским: идея лежит на поверхности, преподносится на блюдечке. Для Пригова такой подход — чересчур простодушный, а Пригов для него — слишком изощренный, поскольку за нарочитой внешней банальностью у Пригова всегда присутствует даже не «бездна смысла», а в первую очередь оригинальность структурно-композиционного мышления — вот этого в «Перевороте» Муравицкого нет как нет.

Зато в связи с «Переворотом» мне вспомнилась недавняя выставка-ретроспектива Пригова в Третьяковке на Крымском валу.

Причем спектакль едва ли как-то можно с ней увязать. Ассоциация у меня возникла другая, да и самое яркое впечатление от того посещения Третьяковки у меня не осталось не от самой выставки. После осмотра я, уже уходя куда-то дальше на спектакль или концерт, зашел в туалет. Выхожу, а мне сверху голос: «Молодой человек!» Я так не удивлялся с тех пор, как сумасшедший профессор, тоже в туалете, напугал меня, заорав мне над ухом, пока я стоял над унитазом: «А вы тоже считаете, что «Три сестры» Аттилы Виднянского гениальный спектакль? Я так не считаю!!» Но тут и сумасшедшего профессора не было, а голос мне был, он звал безутешно. Я поднимаю голову и вижу — из промежутка между дверцей кабинки и потолком торчит голова с половиной туловища. «Пожалуйста, — говорит туловище, — позовите охрану! А то у меня замок дверцы заело, я попробовал через верх и застрял!» Ну я, конечно, исключительно из христианского человеколюбия, позвал охрану — точнее, сначала бабенку в ментовской форме, а она уж вахтеру передала: «Там в туалете мужчина заточенный сидит!» Как узника вызволяли, я уже не мог наблюдать, мне надо было бежать-бежать, я только думал на бегу: наверное, замок туалетной кабинки может сломаться где угодно (довелось мне побывать в туалете художественного музея Льежа — понятно, что Льеж не эталон цивилизации, там в автобусе можно город проехать и ни одного бледнолицего не встретить, одни африканцы, но все-таки номинально — Европа какая-никакая), и охранники нерасторопные попадаются всюду… Но вот «попробовал через верх» — это чисто местное. Такую специфику как раз Пригов Д.А. чувствовал и в своих текстах, графике, инсталляциях реализовывал. А в «Перевороте» Муравицкого она не ловится, просто среднестатистическая антиутопия в формате музыкально-поэтического шоу-концерта.

Читать оригинальную запись

Читайте также: