«Олимпия» О.Мухиной в «Мастерской Фоменко», реж. Евгений Цыганов

На позапрошлой «Любимовке» читка пьесы Оли Мухиной произвела тем более удручающее впечатление, что увенчалась заявлением автора о предстоящей постановке спектакля крупной формы с двумя антрактами.

От пьесы, действительно написанной специально по заказу «Мастерской Фоменко», в театре отказываться не стали, как не стали и мудрствовать лукаво, обошлись тем, что называется «актерской режиссурой», уложившись меньше чем в три часа с одним (слава Богу!) антрактом. Тривиальное, сплошь составленное из интеллигентских штампов и благоглупостей, стилистически вторичное и композиционно беспомощное, зато преисполненное душеспасительного пафоса с сектантским привкусом, на скорую руку сляпанное в отчаянно-пошлых потугах ухватить за хвост новейшие общественные и художественные тенденции, сочинение Мухиной, в 1990-е одного из самых модных драматических писателей, но очень скоро вышедшей в тираж, на сцене выглядит точно так же, каким сразу казалось в читке — театр не претендовал ни в малейшей степени на пресловутое «превращение смысла», а для творческой переработки материал не дает ни повода, ни возможности. В результате создание драматурга воплотилось в не искаженное режиссерским своеволием мультижанровое и мультимедийное театральное представление без какой-либо «добавочной стоимости», буквально, вплоть до ремарок и прописанных автором в тексте музыкальных цитат.

Опус, впрочем, несколько выигрывает за счет актеров, и прежде всего безупречной органики Ивана Вакуленко в роли Алеши Стечкина. Вакуленко, одного из самых способных артистов «Мастерской» стажерского призыва, я впервые увидел, кажется, в «Сказках Арденнского леса», с тех пор он сильно вырос как актер и внешне возмужал, естественность его существования в спектакле позволяет воспринимать полуграфоманский бред Мухиной (особенно во втором акте) по крайней мере как нечто живое, а не как высосанную из пальца некогда модной литераторшей заказную халтуру. Чего не скажешь о Екатерине Васильевой в роли православной бабушки, к финалу предстающей в чине, близком к ангельскому. Причем в данном случае речь не о том, насколько Васильева хороша и плоха в предложенном образе — она, при всех случившихся с ней трансмутациях, осталась профессиональной актрисой — а в самом факте ее присутствия. Пригласи ее Каменькович в свою постановку «Язычниц» Яблонской (чего невозможно представить и в страшном сне, разумеется) — во где был бы прикол! Но тут «ба» в исполнении Васильевой, которая даже бутафорскую чайную чашку осеняет крестным знаменьем прежде, чем поднести к губам, определенно не предполагает иронии по отношению к персонажу — а кроме иронической дистанции пьесу Мухиной не может спасти, увы, ничего, никакое мастерство исполнителей, никакие режиссерские затеи. Впрочем, я в течение длительного периода искренне полагал, что у Екатерины Васильевой под воздействием православия полностью разложился мозг, однако недавно мне рассказали, как актриса на банкетах в театре «Глас» крестит коллег водочной бутылкой, ею же перед тем опустошенной — и у меня отлегло от сердца, теперь мне на ее смотреть гораздо легче. Тем не менее на сложившемся у меня ощущении от «Олимпии» в целом это слабо отражается.

Возможные символические коннотации (в ассортименте от античных до нацистских) постановщиком демонстративно проигнорированы, а действие, поначалу еще более-менее связное за счет динамики, к середине первого акта, с замедлением темпа и усилением наркоманского антуража (от лыж, роликов и скейтбордов — к задымлению, компьютерному видео на заднике, стробоскопическим эффектам, костюмам из сундуков Андрея Бартенева и, апофеоз безвкусицы, фантасмагорической женской фигуре в белом брючном костюме и шляпе-цилиндре), распадается до консистенции дивертисмента в лучшем случае, чуть ли не концерта по заявкам. Пускай отдельные «номера» и смотрятся эффектно, но исходная идея показать историю страны через судьбу отдельно взятого гражданина (антракт разделяет спектакль в «большой истории» т.н. «путчем» 1991 года, а в «частном» сюжете — первым и сексуальным опытом героя, знаменующими в комплекте окончание «детства» — и страны, и Алеши) столь банальна, что интересной ее может сделать только свежий, яркий по концепции подход, который в пьесе не заложен и театром не привнесен.

Читать оригинальную запись

Читайте также: