«Борис Годунов» А.Пушкина в театре «Et cetera», реж. Петер Штайн

Очень забавно читать критику на спектакль — бедные рецензенты вымучивают из себя скупые похвалы отдельным актерам, ритуально заклинают Штайна «великим» и «знаменитым», ну и вообще стараются по возможности никого не обидеть. Но от факта никуда не деться, и не в лоб, не в глаз, а как бы мимоходом, звучат реальные оценки: «странно», «неудача», и самая верная из них — «катастрофа». Впрочем, в отличие от Н.И.Ельциной, которая в свое время не пошла на «Три сестры» Штайна, потому что, по ее меткому выражению, «мы с Борис Николаичем уже смотрели эту пьесу в Свердловске», я не имел никакой возможности увидеть те спектакли режиссера, за которые его десятилетия спустя продолжают (как и Питера Брука — тоже вот еще одна для меня загадка) провозглашать гением. Гений даже в маразме остается гением, а Штайн вроде бы не в маразме, и «Бориса Годунова» для театра Калягина делал определенно не гений, сколько бы работники кооператива ритуальных услуг не утверждали иное. Зато хотя театральная практика и предполагает, что на оперные спектакле ходят одни критики, а на драматические другие, поэтому те, кто пишут про «Бориса Годунова» в «Эт сетере», не видали «Аиду» в Стасике, и, соответственно, наоборот, а я смотрел и слушал то и другое.

Оттого «оперный» формат драмы в «Борисе Годунове» показался мне не любопытным, пусть и спорным режиссерским ходом, а следствием банальной инертности мышления престарелого и окончательно утерявшего связь с реальностью (и социальной, и театральной) постановщика, если не — хотя я тоже никого не хотел бы обижать, зачем мне это надо — еще более тривиальной халтурой. Причем «оперный» в самом затхло-музейном варианте — такой оперы не то что в просвещенной Германии, но и в немытой России не найдешь, только если какие-то консервы Баратова-Федоровского еще идут на сувениры для азиатских туристов. Статика мизансцен, отсутствие переходов между эпизодами, а во многих случаях и нарочитое их пространственное разбиение (с использованием имеющихся под рукой режиссера в зале «Эт сетера» двух боковых ниш), клобуки, кафтаны и накладные бороды — это мало-мальски мыслящего человека сразу вгоняет в ступор, но целевая аудитория проекта прекрасно проводит время, коротая три часа при пересадке с Курского на Казанский, и в этом смысле «Борис Годунов» Штайна — опус успешный и адекватный. Чего стоит один только Борис Плотников, наряженный Пименом, в келье, стилизованной под древнерусскую книжку-раскладушку, засыпающий над рукописью и почти роняющий из рук вещее перо, но говорящий с интонациями, которая одним напоминает «Радионяню», другим архивные записи Качалова (именно в записи, пострадавшей от времени и не подлежащей реставрации), а по мне так он смахивает скорее на Деда Мороза, вместо елки попавшего на тризну. С наклеенной искусственной растительностью на лицах Владимир Симонов (Годунов), Владимир Скворцов (Шуйский) наводят такую тоску, уже Сергей Давыдов, уже хотя бы потому, что бритый (накладные только бородавки), кажется живым и настоящим, работающим на подлинном нерве.

Прелестная деталь — когда Борис переживает удар и падает, вместе с ним падает царский трон, а упав, обнажает «веревочный механизм ручного привода», благодаря которому осуществляется сие символичное режиссерское решение. Ей-богу, не будь это все столь смехотворно, то трон на веревочке сошел бы за сюжетообразующую метафору, а заодно и продемонстрировал бы живучесть «традиций русского национального психологического театра», какими они видятся из Европы: в дороге и веревочка пригодится! Но вряд ли стоит глубоко копать. Скажем, развернутый задом к зрителю муляж павшей лошади в натуральную (если не гипертрофированную!) величину — это просто падаль, а вовсе не аллегория. И в том, что Воротынского и Мнишека, к примеру, играет один и тот же актер, не надо искать символизма — просто чтоб исполнитель не простаивал. Придираться к тому, что шляхта 16-го века кружится в вальсе, а русские, надсаживаюсь, таскают прямо на голых руках гигантский колокол — значит, не уважать не столько Штайна, сколько себя. Отдельная песня — саундтрек, сочиненный неким итальянским композитором по мотивам оперной партитуры Мусоргского — без явного цитирования, но с непременными «аллюзиями»: большего убожества нарочно не придумаешь.

Поразительно — не слишком удавшийся (на мой взгляд) Константину Богомолову «Борис Годунов» в Ленкоме по сравнению с опусом Штайна кажется образцом не только осмысленности и концептуальности, но и яркой (при нарочитом «антидраматизме» многих моментов) театральности, а актерские работы (и не только блестящая Мария Миронова в роли Мнишек, не только яркие Миркурбанов и Вержбицкий, но и не до конца понимающий свою роль, свою функцию и предложенный ему способ существования на сцене Александр Збруев) задним числом восхищают.

Происходящее же на калягинских подмостках в целом напоминает музей из «Города Зеро», по которому Евстигнеев водит Филатова, только в старом фильме Шахназарова это сознательное пародийное решение, а Штайн, увы, в том нет сомнений, до тупости серьезен и на своей серьезности сосредоточен, настолько, что иногда трудно удержаться от смеха. Пока в первом акте голенький ребенок в набедренной повязке и шапке Мономаха, измазанный белилами и политый клюквенным соком, ходит туда-сюда по сцене, еще ничего, терпимо, но когда «кровавый мальчик» во втором акте начинает летать на тросе позади трона в ореоле из электролампочек — тут уж хоть святых выноси (святые, кстати, на месте — иконки развешаны, хоругви расставлены). Или юродивый без ног на тележке — кстати, у Тителя в Екатеринбургской опере безногим оказывался Варлаам, на последних нотах своей коронной песенки в корчме он разрывал себе рясу на груди, обнаруживая под ней вэдевешную тельняшку, и становилось понятно, где потерял конечности странствующий под видом монаха наемный убийца — догадываться не надо, он сам говорит, то есть поет: во городе то было во Казани; кто отрезал ноги и без того убогому московскому умалишенному в спектакле Штайна — остается загадкой. Между прочим, отнимающие копейку мальчишки, у Штайна настоящие, но Федор Годунов — дородный взрослый артист, что выглядит как ни с чем не сообразная лажа. Но окончательно добили меня, признаюсь, не персонажи, не артисты, не музыка и не мизансценирование, а один элемент сценографического оформления: фоном для объяснения Самозванца и Марины «у фонтана» (который представляет собой пустую лоханку «под мрамор», но это уж ладно, пускай) служат «фотообои», воспроизводящие… «Кувшинки» Клода Моне. Вот все я могу как-то уместить в сознание — но это уже совсем немонэ.

Читать оригинальную запись

Читайте также: