«Бедная моя Родина!». «ВишнЕвый сад» Льва Додина.

Сильно сделано. И виртуозно в плане концепции. Её и буду пытаться перевести с режиссёрского на зрительский, хотя думаю, что мой ‘перевод’ не совсем точен (есть внутреннее ощущение), возможно, кто-то переведёт точнее. Привычно ожидая от Льва Додина политической подоплёки, её и углядела. Но, повторюсь, могла не совсем правильно её растолковать.

Итак, «Вишневый сад» Льва Додина. Прочла в Википедии слова Станиславского о том, что изначально Чехов именно так назвал свою пьесу — «ВишнЕвый сад» (через безударную Е), что подчёркивало коммерческую, материальную суть предмета притязаний различных социальных классов российского общества (сад = страна, Россия) в то время, т.е. в 1904 году, в преддверии 1-й русской революции. Но позже сам же переименовал её в «ВишнЁвый сад», переакцентировав своё и наше внимание на «прежнюю красивую, но теперь ненужную жизнь, которую он со слезами разрушал в своей пьесе». В названии спектакля МДТ точек над «е» нет, таким образом, Лев Абрамович воскрешает первоначальный смысл последней Чеховской пьесы.

По тексту. Сокращено число действующих лиц: нет Симеонова-Пищика, Прохожего, Нач.станции, Почт.чиновника, гостей и прислуги. Текст снова обработан: что-то сокращено, что-то расширено и дополнено, последовательность сцен местами изменена.

По действию. Действие разворачивается во всём зрительном зале — это буквально — на сцене и среди зрителей. Все персонажи бегают по залу, входят-выходят из всех дверей. Шекспировское «Весь мир — театр» здесь трактуется как «Театр — весь мир» (в данном конкретном случае — страна), что тоже трюизм. Режиссёр говорит, что перенос действия в зал позволяет зрителю лучше расслышать персонажей и подключиться к действию. Но ещё это, несомненно, и указание на то, что спектакль — о нас, про нас. По всему зрительному залу холщёвыми тканями зачехлены кресла (сидим на зачехлённом) и светильники. Зачехлена мебель на сцене и перед ней, словно в день отъезда (значит, все 6 лет, пока Раневская жила во Франции — не расчехляли), и их так и не расчехлят, ни один предмет. Жаль, я сидела далеко — не видела почти ничего, что происходило прямо перед сценой, а это важно, ибо там персонажи проводят, пожалуй, бОльшую часть времени. В середине партера стоит биллиардный стол, все шары на нём тёмно-коричневые (ассоциация: 1.орудийные ядра, 2.выточены из вырубленных вишневых деревьев). Чуть дальше вглубь зала — по центральному проходу ещё 2 детали: большой кинопроектор и высокая деревянная стремянка-лестница (мачта, караульная вышка?) — всё старенькое. И совсем вглубине зала, в последних рядах амфитеатра, в конце центрального прохода — любопытное нагромождение вещей (заметила только выходя из зала): длинный узкий чёрный чемодан, едва ли не в человеческий рост, лежащий на спинках кресел по оси центрального прохода, за ним — гора уже обычных чемоданов, перетянутая верёвками и совсем у стены — 2 фонаря на длинных ножках. Т.е. центральный проход в итоге упирается в это сооружение, и все персонажи уйдут (покидая пьесу) по центральному проходу именно к этому сооружению и где-то там исчезнут во мраке. Боковые выходы из зала завешены белыми дверями, за которыми «солнце», светлый мир.
Ещё одна важная деталь сценографии — большой, во всю сцену белый экран, который по команде Лопахина будет прикручен (домочадцами Раневской) к длинной балке и взмыт на сценой, словно парус — Лопахин приготовил Раневской сюрприз — снятый им когда-то давно, когда был жив ещё Гриша, сын Раневской (на плёнке он пророчески сидит на мостках у воды) чёрно-белый фильм о вишнёвом саде — на экране цветёт, клубится белой пеной дивный сад (отснято создателями спектакля с натуры где-то в Европе), в котором гуляют-резвятся счастливые и беззаботные жители усадьбы, все они в светлых одеждах. Белый сад, белые одежды — светлое, чистое, благополучное прошлое. Экран-парус на сцене, высокая стремянка в центре зала и «зауженный» чемоданом-гробом и фонарями амфитеатр — суммарно зрительный зал напоминает корабль. И корабль плывёт. Мы все плывём на этом корабле. Вопрос — куда? На него и отвечает режиссёр.

По костюмам. Фирс — в красной ливрее. Красный цвет будет только на нём одном на протяжении всего действия. Красный цвет = любовь, сердечная привязанность. Лев Додин будто даёт понять, что именно этот персонаж в его постановке — предмет его сердечной заботы, любви и переживаний. Все приехавшие из Франции — стильно в чёрном (Раневская, Аня, Шарлотта). Только Яша-пижон в чём-то броском. Дома — цветное: Лопахин в светлом костюме и чёрной жилетке, Епиходов в бежево-коричневом, Варя в платке, тёмно-синем глухом платье и поверх — вязаная кофта (мягкая тёплая душа при замкнутой оболочке), Гаев в чём-то коричневом и валенках (мягкость, инфантильность). Петя Трофимов в сером длинном шарфе и калошами в обнимку. У Дуняши пёстренькое платье, причёска-«хала», белый фартук. В общем, дома — патриархальная Русь, от которой за 6 лет совершенно оторвались (сами не заметили как) Раневская и Ко. Но это, конечно, никакое не начало 20-го века — это понимание режиссёром нашего сегодняшнего дня. И все персонажи спектакля — словно списаны из сегодняшней нашей действительности.

Любопытна реакция на обстановку в поместье приехавших из Франции: все ходят среди зачехлённой мебели, потрясённые увиденным, но это отнюдь не восторженное потрясение, Раневская (не уверена, что правильно понимаю, кто она для Льва Додина; предполагаю, что — часть российской элиты, кто предпочитает жить заграницей) со страданием во взгляде и голосе восклицает: «Бедная моя Родина!» Проведя 6 лет в развитой европейской стране, Раневская теперь в ужасе от российской действительности, где за это время не только ничто не прогрессировало (даже не расчехлена мебель), а напротив, на волосок от полного распада (Лопахин на экране показывает, как выгодно поделить сад на участки и сдавать в аренду новому, вытесняющему все остальные, российскому классу — «дачникам», т.е. праздным людям, временно проживающим на этой земле, не любящим её, не волнующимся за её судьбу). Её сад, вишнёвый сад, как символ счастья и благополучной жизни — увы, теперь только на кадрах чёрно-белой хроники (ну и, разумеется, очевидная вещь — все мы внутренне меняемся со временем, всё прожитое суммируется в наше мировосприятие, именно поэтому кажется, что «раньше и трава была зеленее, и солнце ярче»). Того сада — прекрасного, уникального, занесённого в разные энциклопедии (Гаев даже найдёт в энциклопедии эту страничку) больше нет, в нём теперь хозяйничает далёкий от каких бы то ни было наук и культуры (Лопахин пытался читать Бокля — ничего не понял, заснул), но коммерчески удачливый новый россиянин. Теперешний сад — лишь предмет торгов и извлечения финансовой выгоды. Его можно было бы сохранить, заняться его благоустройством, но кто возьмётся? Мягкий интеллигентный мечтатель Гаев? Но он лишь теоретик, у него элементарно нет ни «чувства земли», ни понимания реальной действительности, ни волчей хватки, а когда идёт делёжка территории, нужны зубы и сила. Кстати, если правильно помню, именно Гаеву принадлежит реплика-цитата из Бокля (у Чехова этого нет): «Те, кто не чувствуют мрака, никогда не будут искать света.» — устами Гаева режиссёр, в том числе, объясняет тенденциозную безнадёжность и тафофилию, свойственные его работам. Молчаливая умница и труженица Варя? Она сильная духом девочка и хорошая хозяйка, но и ей нечего противопоставить тугому кошельку и волчей хватке новых хозяев жизни. Бывшая владелица Раневская? Но она не в состоянии мыслить практически, да и теоретически тоже, живёт чувствами и растеряла в отрыве от родины последнее чувство этой самой родины. Равно как и Аня (Екатерина Тарасова) (довольно жёсткая и рациональная здесь барышня), но это понятно: Ане 17, она уехала из России, когда ей было 11 (!), как сознательный человек она сформировалась в Европе, для неё теперешняя родина — незнакомая чужая страна, как она может её любить? Ну и как бы ни осуждала она мамин образ жизни, а все же очевидно мать для нее — первый, главный пример для подражания (в доказательство — переняла у матери привычку курить. Варя, кстати, тоже курит). Вечный студент Петя Трофимов (Олег Рязанцев) (собирательный образ подрастающего поколения студенческого возраста-?)? Но когда слышишь из уст этого Пети чеховский текст (кажется, подсокращённый, чтобы не звучал уж так приторно-утопически), особенно убийственное, произнесённое почти обречённо: «Я дойду. Или укажу другим, куда идти», после чего вскоре они с Аней уйдут по направлению к груде чемоданов и гробу — ясно, что и Петя видит своё будущее где-то вдали от «вишневого сада». Конторщик Епиходов (Сергей Курышев) (рядовой клерк-?) — ничуть не потешный, а ранимый и трогательный человек — где-то за сценой с гневом ломает биллиардный кий о спину подонка и хама Яши, но и Епиходов — в полном подчинении у Лопахина, робок и управляем. Все эти люди очевидно проигрывают битву за сад и вынуждены покинуть «бедную родину» — всё тем же путём, по центральному проходу зала, по направлению ко гробу и груде чемоданов (вероятно — на выбор). И пока новый хозяин празднует победу, мечась тенью по белому экрану и распевая My Way (кстати, великий Синатра, насколько я помню, был связан с гангстерским миром), вместо звука топоров в саду канонадой или расстрельной автоматной очередью звучат биллиардные удары (дачники — праздные люди, любящие игры, развлечения).

Но вот когда кульминация сюжета отгремела, и все персонажи покинули «поле боя», на сцену выходит Фирс (Александр Завьялов) в своей красной ливрее. Он начинал спектакль (это важно), он же и заканчивает. Очевидно, для Льва Додина Фирс — главный герой постановки. Фирс — это русский народ, простой русский человек, сфера интересов которого ограничивается кругом его близких, добросовестный работяга, далёкий от внутренних и внешних политических игрищ и — увы — не могущий изжить из своего генома злосчастный ген крепостничества. До этого персонажа — главного предмета заботы и печали режиссёра — никому из участников спектакля нет никакого дела, лакей Яша даже высказывает пожелание: «Да чтоб ты сдох, дед». И парадоксально именно Яше поручают отправить больного Фирса в больницу, чего он, разумеется, не делает — кому-кому, но «яшам» до «фирсов» и «вишнёвого сада» уж точно нет никакого дела — они живут лишь ради получения удовольствий и рвутся прочь, к злачным благам «цивилизованного мира».

Знаю, это дело неблагодарное, но всё-таки финал перескажу. Фирс поочерёдно обходя все выходы из зала и дёргая за ручки дверей (новый хозяин, Лопахин — запер), произносит: «Заперто. И здесь заперто… И здесь заперто… Уехали все. Ничего, я пока тут полежу, поживу…» и поднимается на сцену, пытаясь пройти хотя бы за растянутый над сценой белый экран (вернуться в своё прошлое, ибо экран показывал нам прошлую жизнь), но вдруг оказывается, что и за экраном — глухая стена (в прошлое нет возврата, «в карете прошлого никуда не уедешь»). И здесь заперто. Фирс остаётся в полнейшей изоляции от всего внешнего мира, пытается выжить, царапаясь-цепляясь за прошлое, но в итоге оказывается погребённым под этим белым саваном, сорвавшимся с балки. За белой материей обнажается глухой деревянный забор — печальная судьба вишнёвых деревьев — на котором арестантами (или погибшими душами, что равнозначно), застывают видеопроекции всех персонажей пьесы (включая Лопахина, вероятно потому что самоизоляция сгноит и его тоже). А вместо звука лопнувшей струны звучит страшный вой сирены.

То есть корабль, на борту которого, благодаря труппе МДТ, мы провели несколько часов, метафорично оказывается «Титаником», а по сути — «Алькатрасом». Куда он «плывёт», озвучивать нет смысла.

——————————————

И чуть подробнее о некоторых актёрских работах.

Конечно, это звёздный час Данилы Козловского. Молодец. Искреннее браво за эту работу. Его Лопахин — в самом деле, трагическая фигура, как говорил про него в интервью Данила. Для Лопахина покупка вишнёвого сада — конечно не жажда обогащения, он и не раб золотого тельца — легко расстаётся с деньгами, для него важнее реванш — его отец и дед были в этом имении крепостными, а теперь он тут хозяин. Ну а потом включается азарт игрока (с торгов придёт со взмокшими волосами), трансформирующий сознание, и происходит то, что происходит довольно часто: «ты входишь в ритм и потом не можешь остановиться». И ничто эту лавину уже не может сдержать и остановить, даже любовь (через мгновенье после интимной сцены м/у ним и Варей, он назовёт её по имени-отчеству: «ВЫ куда же теперь, Варвара Михайловна?»). Данила Козловский совершенно восхитительно играет попадание под эту лавину: его захватывает, увлекает за собой и несёт неуправляемая сила. Поэтому в начале спектакля Лопахин ходит в чёрной жилетке (только одна деталь одежды чёрная), а во 2-м действии — уже полностью в чёрном костюме. К слову, будет эпизод, где он нацепит на голову чёрную шляпку Раневской, и на нём она неожиданно «прозвучит» — треуголкой Наполеона (начал с макового поля, затем вишневый сад, вероятно дальнейшие планы ещё масштабнее). Усугубляет его трагедию то, что он осознаёт, что с ним происходит — попросит Варю: «Варя (а не шутливое «Охмелия», как в тексте. конечно, он вряд ли читал Шекспира), помяни меня в своих молитвах», а в финале, оставшись один, перед тем как спрыгнуть со сцены, словно в преисподнюю — перекрестится.

Раневская. Чувственная красавица Ксения Раппопорт. Ну да, всё правильно, это женщина-Любовь, как и выделит интонационно в начале спектакля Лопахин: «ЛЮБОВЬ Андреевна». Это уже насквозь парижская дама, в парижских же туалетах, с парижскими привычками, парижским менталитетом. Прекрасное, утончённое, одухотворённое но, увы, инородное тело на своей бывшей Родине. Её чувственная жизнь для неё — главное, всё остальное идёт вторым, а то и третьим планом. Она дрожащими руками разворачивает бумажки с успокоительными порошками или телеграммы из Парижа, она страшно, истошно кричит, когда зовёт погибшего Гришу, она брезгливо морщится, вспоминая местный ресторан, она переливается счастьем, глядя фильм о своём саде и трепещет, когда ждёт вестей с торгов — по ней, как по открытой книге можно прочесть всё, что происходит в её душе.

Совсем не то — Варя Лизы Боярской. Застёгнутая наглухо под горло и обвязанная платком, Варя — символ замкнутости, монашеской (сравнение Раневской) сдержанности. Раневская — вся наружное, Варя же — вся внутреннее. Вязаная кофта поверх платья, как я уже говорила, символизирует теплоту и мягкость её души, сокрытые под монашеским внешним холодом. И сквозь кажущуюся скупость эмоций вдруг прорывается наружу драма любящей женщины и (условно) матери, ухаживающей за агонизирующим ребёнком (поместье). Умница, просто умница, браво, Лиза. Я когда-то уже говорила, что во всех героинях Лизы Боярской чувствуется невероятная внутренняя сила и цельность, мощный стержень, держащий прямо не только её ровную спину, но и её дух, какие бы трагедии не обрушивались на голову её героинь.

Милый-милый Гаев Игоря Черневича. Он штудирует энциклопедии, он цитирует на память Бокля, ничего чуднОго или чрезмерного, конечно, он не говорит (хотя по тексту ему вечно затыкают рот, чтобы не выражался вычурно) — это самый настоящий домашний книжный мальчик, который в свои сколько-то там остался книжным мальчиком (Фирс и отчитывает его как мальчишку, и тот бежит покорно переодеваться) — с восприимчивой поэтической душой, с наивным идеализмом. Конечно, где ему тягаться с лопахиными — он домашнее парниковое существо, оторванное от реальности.

Для меня осталась непонятна Шарлотта Татьяны Шестаковой. Не понимаю, кого (или что) под ней зашифровал режиссёр. Может быть, российскую творческую среду? Но она вроде иностранка. Европейскую культуру? Нет, не знаю. Но очевидно, что Лопахину она в будущем не нужна — по его команде упавшую и оставшуюся лежать недвижно посреди зала Шарлотту ногами вперёд вынесут из зала.

Ну и нужно сказать, что сходу узнаваем Яша (Станислав Никольский) — прожигатель жизни, светский подонок в модном прикиде и холопской сутью — к сожалению, по таким персонажам зачастую и судят «там» о стране в целом.

А, чуть не забыла про Дуняшу (Полина Приходько) — такие куклы с младых ногтей озабочены поисками выгодной для себя партии, ничего не читают кроме руководств по ловле миллионеров и периодически досадно срезаются на Яшах, ослеплённые блеском их внешнего вида.

Вот как-то так.

Ошиблась насчёт «вишнЕвого» — писала с программки, там через Е, а на сайте театра — через Ё. Но думаю, что смысл постановки всё равно тот, Чеховский первоначальный.

Про Варю ещё. Варя набожна. Синий цвет на ней — цвет Богородицы. Считается, что Богородица — покровительница России. Логическая цепочка: Варя бросает на пол связку ключей, давая понять, что больше не хозяйка в этом доме (всё по тексту) — и Богородица отворачивается от этой новой страны.

Читайте также: