Осенние этюды Юозаса Будрайтиса

«ПОСЛЕДНЯЯ ЛЕНТА КРЭППА» Сэмюэля Беккета
Постановка – Оскарас Коршуновас, театр «ОКТ», Вильнюс (Литва)

Когда-то где-то я услышала, что, глядя на пожилых людей, в одних видишь возраст, а в других – личность. И запомнила, что личность и старость растут в обратной пропорции: чем слабее одна, тем сильнее другая. Чаще говорят, что старость – не возраст, а состояние души. Можно и так. В любом случае, перед актёром, играющим старость, есть выбор – играть возрастную старческую характерность (обыкновенно так играют стариков актёры-студенты) или доставать, извлекать, проращивать личность своего персонажа. И каждый раз, когда на сцену выходит старик, я первым делом вижу, что выбрал играющий его актёр. Это видно невооружённым глазом. Юозас Будрайтис, неожиданно для меня, выбрал образ старика-разбойника и даже предварил текст Беккета этюдом о неопрятном и хулиганистом сибарите, сладострастно поедающем бананы и роняющем кожуру себе под ноги или швыряющем её в зрителя (да-да, взял и кинул в партер – вот так вот в наше время покупать дорогие билеты в первые ряды).

И мне сразу стало неинтересно.

Пьеса Беккета имеет репутацию тяжёлой. В самом деле, чего уж тут весёлого: последние часы жизни одинокого умирающего старика, прослушивающего магнитную плёнку с записью своего голоса и вспоминающего давно минувшие счастливые дни. Обыкновенно режиссёры относятся к этой пьесе очень серьёзно (чтоб не сказать концептуально), подчёркивая экзистенциальный холод и одиночество героя, – всё-таки Беккет, всё-таки театр абсурда; и до сих пор я как-то тонула в их концептуальных намёках. В этом смысле история героя Юозаса Будрайтиса обещала быть простой. И действительно, к финалу образ её героя для меня вполне прояснился. Но не благодаря игре любимого актёра, а скорее вопреки.

Трудно было перекинуть мост от непотребства в начале спектакля к горению духа в финале. Этого не получилось и, наверное, не могло получиться. Не может человек в одночасье переменить шкурку, изменить лицо, нажитое десятилетиями, преобразиться из животного в homo sapiens, в грубом разрешении – из человека тела в человека духа. Пьеса Беккета, конечно, не о святом и не о праведнике, не о Лихачёве, Сахарове или Померанце, но она и не о страстном бонвиване. И потому так неубедительно звучат в исполнении Будрайтиса финальные слова героя: «Возможно, мои лучшие годы прошли. Когда была еще надежда на счастье. Но я бы не хотел их вернуть. Нет. Теперь, когда во мне этот пламень. Нет, я бы не хотел их вернуть».

Оптимистичная интерпретация причин такого диссонанса могла бы заключаться в том, что Юозас Будрайтис, в сущности, ещё очень молодой человек, не знающий натиска старости и тяжести борьбы с нею. Но, ей-богу, лицо старика, вышедшего на поклоны, говорило о другом и было стократ интереснее того, кто ему предшествовал.

Читать оригинальную запись

Читайте также: