кто кусает Вирджинию Вулф?

Желание прийти снова на «Летних ос» в «Мастерскую Фоменко» у меня возникло сразу после первого просмотра. Но, может быть, я не стал бы спешить, если не два обстоятельства. Одно — организационное: «Осы» последнее время ставили в 22.00, что для меня очень удобно, а дальше они идут только в 19.00, и это было бы сложнее, да и попадать, наверное, затруднительно, зал-то небольшой. А второе — более тонкого свойства: за прошедшие с первого раза две недели я посмотрел «Кто боится Вирджинии Вулф» Гинкаса, и у меня возникли любопытные параллели.

На самом деле, конечно, «Летние осы кусают нас даже в ноябре» Вырыпаева и «Кто боится Вирджинии Вулф» Вырыпаева изначально обнаруживают сходство разве что внешнее, но зато на многих уровнях. И Олби, и Вырыпаев эксплуатируют, выворачивая наизнанку, жанровые схемы — Олби скорее мелодраматическую, Вырыпаев в большей степени водевильную, но так или иначе интрига (псевдо-интрига) там и тут крутится вокруг отсутствия любви в браке, супружеских измен, наличия или отсутствия детей, да и события развиваются, вернее, излагаются в камерной обстановке «дружеской встречи», вечеринки — ну а то, что герои Олби пьют, а у Вырыпаева прежде, чем выпить, они еще и «покурили другие сигареты» — это уже мелкие детали. И у Олби, и у Вырыпаева в заглавие вынесена эффектная фраза, присказка (в «Осах») ии припевка (в «Вирджинии Вулф»), не содержащая непосредственно в себе никакого смысла, но обретающая смысл из того контекста бессмыслицы и абсурда, который воссоздается в целом пьесой. Мало того, что Вырыпаев в «Осах», как до этого в «Иллюзиях» и в «Танце Дели», дает героям «иностранные», «западные имена», так среди действующих лиц, вернее, среди персонажей (потому что имена, которыми персонажи называют друг друга в пьесе, не соответствуют списку действующих лиц — это еще один знак иллюзорности происходящего) есть Марта, правда, образ внесценический (то есть иллюзорный вдвойне). Из всего этого набора в обоих случаях создается иллюзия реальности, за которой просвечивает пустота.

В то же время пьесе Олби присущ угнетающе тяжеловесный интеллигентский надрыв, от которого даже Гинкас уйти не может (если захочет), иначе просто вся конструкция развалится; тогда как «Осам» свойственна воздушность, стремительность, ни разу, ни на одну секунду до самого конца не срывающуюся в дурной «сурьез» а ля Юрий Поляков. Вырыпаев искушения этой пошлятиной-поляковщиной избегает легко, но попадается в другую ловушку, протаскивая-таки через безупречную форму некие эзотерические идеи, к которым сам, похоже, относится довольно серьезно. Парадоксально-контрастное по отношению к духу пьесы, но точно раскрывающее ее форму режиссерское решение сводит практически на нет учительский пафос текста. Вырыпаев не просто изумительно выстраивает композицию, где диалоги взаимоисключающего содержания перемежаются тремя опорными для конструкции пьесы монологами, по одному на каждого персонажа, он еще и превращает текст в жанровый «слоеный пирог», где очень трудно (и это делает задачу чрезвычайно увлекательной) разделить мистериальное, водевильное и абсурдистское. Используя сюжетные клише комедии положений на тему супружеской измены, доводя их до абсурда, Вырыпаев постоянно стремится к утверждению вполне определенной мировоззренческой позиции. В спектакле же доминирующим жанром оказывается абсурдистская комедия (оранжевая сумка героини, откуда она, словно в «Счастливых днях» Беккета, вытаскивает самые неожиданные вещи, тут очень кстати — пускай при повторном просмотре невольно обращаешь внимание, как актриса успевает между эпизодами поменять одну сумку на другую, и эффект «безразмерности» этого «волшебного» предмета слегка пропадает), так что заложенный в пьесе элемент проповедничества теряется в относительности любых фактов, утверждений, мнений и ценностей, которыми оперируют действующие лица, вплоть до их имен.

Но главное, что объединяет «Летние осы кусают нас даже в ноябре» в «Мастерской Фоменко» и «Кто боится Вирджинии Вулф» в МТЮЗе — общность проблематики: диалектика рационального и иррационального в отношениях как между людьми, так и каждого отдельного человека с миром и с Богом — при сопоставлении выявляет противоположность принципиальных подходов, причем не столько в пьесах Олби и Вырыпаева, сколько именно в постановках Камы Гинкаса и Сигрид Стрем Рейбо: Каму Гинкаса иррациональное одновременно пугает и завораживает, но вместе с тем (и в «Вирджинии Вулф», и в предыдущих своих спектаклях) он с отчаянным героизмом апеллирует к разуму, даже сознавая тщетность попыток до конца осмыслить непознаваемое, тем более в прикладном, практическом аспекте этого осмысления, пригодном для того, чтоб дать человеку надежду и силы продолжать свое конечное, многотрудное, безрадостное существование; а Сигрид Стрем Рейбо, может, потому, что она а) девушка и б) молодая (объяснение, правда, не только примитивное, но и заведомо уязвимое, в духе истолкований персонажами Вырыпаева происходящих с ними загадочных событий) предлагает воспринимать жестокий абсурд бытия как можно легче, с иронией, и, не позволяя иррациональному хаосу полностью завладеть индивидуальной человеческой волей, не стараться привнести в него доступные людскому разумению законы, тем более, что законы эти надуманные и субъективные, у всякого свои, друг с другом не согласуются, а стремление приложить их к действительности породит еще больший хаос, что в форме своего рода лабораторного психологического эксперимента и демонстрируется в спектакле.

По Олби, и Гинкас в этом смысле следует за драматургом, иррациональное начало исходит из каждого индивида в отдельности и само по себе субъективно, а Вырыпаев предлагает модель мира, где субъективный рационализм оказывается бессилен, разум бесполезен перед иррациональным, которое окружает человека всегда и всюду, но стоит лишь индивиду отказаться от потуг своего ущербного рацио объять иррациональный универсум, как в нем, в этом самом, будь он неладен, универсуме, сразу, без дополнительных усилий, автоматически обнаруживаются простые, очевидные, для всех обязательные законы, которые индивидуальный человеческий ум, закоснев в рационализме, только потому и не видит, что желает их скептически проанализировать вместо того, чтобы доверчиво принять, и тогда они сразу же прояснятся.

Также и рационально непостижимая, необъяснимая, грубо говоря бессмысленна формула-поговорка «летние осы кусают нас даже в ноябре» (равно и припев «кто боится Вирджинии Вулф?»)употребляемая персонажами в качестве присказки кстати и некстати, фактически в функции междометия, стоит только отказаться от стараний вписать ее в сюжет, приспособить к рациональной структуре водевильной (конечно, квази-водевильной) фабулы наряду с желанием получить конечный, достоверный, «объективный» ответ на вопрос, где же все-таки был Маркус в прошлый понедельник (а псевдо-сюжет «Ос» постоянно возвращается к тому, что брат Роберта провел понедельник не то в доме Роберта и Сарры, не то в гостях у их друга Дональда и его жены Марты), он служит и завязкой, и основной интригой — то и другое, разумеется, лишь фикция — с тем же успехом можно дознаваться: а кто на самом деле убил Лору Палмер?), незамедлительно обретает первичный смысл — да и в самом деле, а что в этом утверждении, «летние осы кусают нас даже в ноябре», такого непостижимого, не считая того, что оно никакого отношения не имеет к происходящим и обсуждаемым в пьесе событиям?

Читать оригинальную запись

Читайте также: