«Кто боится Вирджинии Вулф?» Э.Олби в МТЮЗе, реж. Кама Гинкас

Многословная, тяжеловесная, «чугунная» пьеса Олби, наряду с «Что случилось в зоопарке?» — самое репертуарное его сочинение, точнее, самое пригодное для театра, поскольку остальные, сегодня это пора бы уже признать — в большей или меньшей степени плохи. Это еще не так заметно в инсценировках, но оригинальные произведения по меркам 21-го века, несмотря на их казавшуюся когда-то экспериментальной форму и загадочность содержания, весьма тривиальны. То что, если говорить строго, касается и «Вирджинии Вулф» с «Зоопарком». Они, если уж браться за них, требуют от режиссера не столько вдумчивости и бережности, сколько самостоятельности и самодостаточности, не столько располагают к погружение в материал, сколько дают повод, отталкиваясь от него, рассказать о чем-то своем. В тех случаях, когда режиссеру есть о чем рассказать, что-нибудь может получиться.

Когда режиссер подходит к пьесам Олби как к семейно-психологическим драмам — происходит катастрофа (вспомнить хотя бы «Шаткое равновесие» Арцибашева, при неплохих отдельных актерских работах), но и чистая условность тут противопоказана («Коза» Виктюка в этом смысле — отличный пример, при том что и пьеса эта определенно не располагает к буквалистской реализации). Гинкас как будто и не пытается пройти по лезвию между «представлением» и «переживанием», в его спектакле «представление» становится элементом «переживания». Первое действие вообще пролетает как фарс, а Ольга Демидова в роли Марты словно пародирует одновременно несколько разных, несовместимых актерских манер в диапазоне от Инны Чуриковой до Ренаты Литвиновой, и многие их диалоги с подчеркнуто сдержанным, в первых эпизодах почти анемичным Игорем Гординым-Джорджем, постоянно проливающим выпивку на себя и окружающих, просто уморительны — разве предположишь, что «Кто боится Вирджинии Вулф» настолько смешная вещь! Но и во втором акте фарсовое начало не уходит, не сменяется контрастно драматическим напряжением — драма постоянно срывается в фарс.

На самом деле фантастическая вроде бы история про то, как стареющая женщина выдумала себе сына и на протяжении долгого времени играла в материнство, развивая свою нездоровую фантазию в мельчайших подробностях, а потом вдруг выяснилось, что никакого сына у нее нет, не настолько уж невероятна, как готов счесть рядовой психически здоровый обыватель, далекий от театрального мирка. Но парадокс пьесы Олби как раз в том, что решить этот сюжет через быт и психологию невозможно — тогда, например, надо дать сколько-нибудь однозначный ответ на вопрос, а почему, собственно, Джордж и Марта не могли иметь детей, неужели потому, что не любили друг друга и женились по расчету, или Джордж — импотент, а может, гомосексуалист, или Марта бесплодна? Прямых указаний на какой-нибудь из вариантов лично я в тексте Олби не вижу, а намеки всяк понимает на свой вкус. Гинкас же, насколько я понимаю, и не считает для себя первоочередной задачей объяснить проблемы взаимоотношений героев между собой с житейской, психологической точки зрения, и гораздо больше их взаимоотношений его, опять же как мне представляется, интересует отношение каждого из четырех, отдельно взятого героя пьесы с иррациональным началом внутри него и в окружающем человека космосе. Собственно, для Гинкаса это давно уже — главная тема, он метафизик, а не психоаналитик.

Человек зажат, затерт между социальными запретами и ограничениями, наложенными самой природой, но попытка выйти за границы того и другого, неизменно предпринимаемая героями спектаклей Гинкаса (будь то Роберто Зукко или Гедда Габблер, Пушкин или декабристы, Коврин, Поприщин, Медея, К.И. из «Преступления» и К.И. из «Леди Макбет», влюбленные из «Дамы с собачкой» и т.д.) оборачивается трагедией и лично для них, и для мира, в котором они существуют, и микро-среды (дома, семьи, сообщества), и в более глобальном масштабе. Гинкас ставит с Олби лабораторный эксперимент, помещая персонажей пьесы в замкнутое, огороженное со всех сторон пространство театрального фойе, с низким потолком, с очень небольшой площадкой для игры, да еще в непосредственной близости от сторонних наблюдателей, сводя к минимуму предметную обстановку (художник-сценограф как соавтор спектакля на сей раз принципиально отсутствует, а меблировка сводится к паре стульев на колесиках, кожаным креслам и диванам, столику и мини-бару). Эксцентричная до надрыва Марта (Ольга Демидова), погруженный в себя, но готовый взорваться Джордж (Игорь Гордин), улыбчивый и на вид простодушный, да не такой простой, если копнуть чуть глубже, Ник (Илья Шляга), «серая», но способная показать в этой серости массу оттенков Хани (Мария Луговая) — конечно, легко обнаружить между старшей супружеской четой и младшей некие параллели и сделать вывод, что молодые (а в спектакле они просто юные — преподаватели больше похожи на студентов, ну на аспирантов в крайнем случае) наверняка повторят судьбу своих несчастных «старших товарищей», иллюзий на сей счет не остается, но это посыл очевидный и не самый важный.

Не знаю, как для Гинкаса и его актеров, а для меня в спектакле важнее прочего, что вся человеческая культура с ее поведенческими нормами, науками и искусствами, историей и биологией, живописью и музыкой (чего стоит момент, когда пьяная Хани, едва двигаясь, изображает дурацкий танец под Седьмую симфонию Бетховена) оказывается лишь фиговым листком, едва прикрывающий бездну иррационального, куда человек готов сорваться при удобном случае или даже просто после лишнего стакана виски. Но эта слабость, несовершенство, ущербность человеческой природы — не психологическая, а метафизическая — не дает повода к сентиментальности по отношению к отдельному индивиду. Наоборот, Гинкас вполне беспощаден и к Марте с Джорджем, и к их юным «двойникам». В этом он, пожалуй, следует за автором — в пьесе ближе к финалу звучит в шутку, как часть общей «игры», реплика «Цветы для мертвецов» — цитата из «Трамвая «Желание» Уильямса, там создающая бытовой и символический фон драмы, а здесь на первый взгляд парадоксальная и неуместная.

«Кто боится Вирджинии Вулф?» в постановке Гинкаса я бы сравнил с «Летними осами…» Вырыпаева, которых только что с опозданием посмотрел в «Мастерской Фоменко». Вырыпаев использует похожую драматургическую схему, но абсурд и иррациональность, пустоту и иллюзорность бытия преподносит, с одной стороны, очень весело и в нарочито облегченной форме, а с другой — не декорируя ее психологизмом, как откровенную условность. Гинкас, уходя от излишних бытовых и, отчасти, от психологических нюансов, с помощью пьесы Олби двигается в том же направлении, к констатации того, что в тисках между социальными структурами и иррациональным хаосом место человека, мягко говоря, не слишком завидно, да и заслуживает ли человек лучшей доли — тоже большой вопрос. Казалось бы — ученые, преподаватели, разумные люди, а наденут накладные уши с пятачком, хлебнут спиртного — и куда что девается?

Читать оригинальную запись

Читайте также: