«Однорукий из Спокана» в Сатириконе. Реж. Константин Райкин.

Драматург М.Макдонах, как пишет в программке к спектаклю Константин Райкин — «самый талантливый драматург наших дней». Но у меня с ним зрительской любви никак не получается. Он ловко прописывает интриги, хитро расставляет ловушки для зрителя, перемешивает его чувства и повествует о вполне традиционных насущных общечеловеческих проблемах, но средства выражения автором своих мыслей досадно выталкивают меня на поверхность испытываемых по ходу просмотра переживаний. Я люблю театр абсурда, но с Макдонаховским «мясным рядом» трудно сонастроиться — эти «игрушки» находятся за пределами диапазона, в котором способен работать мой душевный аппарат. А если я не могу эмоционально погрузиться в происходящее на сцене, для меня рушится и магия театра. Но вероятно, этот стиль — типичный продукт нашего времени — времени тотального бесчувствия, когда для понимания авторского месседжа зрителю требуются всё более и более острые визуально-акустические ощущения, иначе не проберёт (не просто же так мелькают в современной литературе сюжеты о реальных смертях актёров на съемочных площадках, чтобы в кадре смерти персонажей выглядели эффектно и правдоподобно).
Короче говоря, Макдонах не мой автор, но я очень люблю замечательных талантливых артистов Сатирикона, способных заманить и заставить переживать меня и на Макдонахе.

«Однорукий из Спокана» — история о человеке с отсечённой кистью руки, который 27 лет ищет по белу свету свою отрезанную руку, таская с собой в чемодане все отсечённые руки, которые ему удавалось раздобыть. В некоем гостиничном номере судьба сводит его, пару торговцев марихуаной, прикинувшихся торговцами руками (чернокожего парня и его белую девушку) и местного портье. Вся пьеса — напряженная критическая ситуация, в которой жизни всех персонажей висят на волоске, и «волосок» этот под влиянием обстоятельств оказывается в руках то одного, то другого. Персонажи умудряются за краткий промежуток времени оказаться и негодяями, и горькими страдальцами, обманщиками и обманутыми, храбрецами и трусами, гуманистами и мизантропами, становясь то насильниками, то спасителями, то жертвами (см. `треугольник Карпмана`), демонстрируя едва ли не весь пространный диапазон свойств сложной человеческой натуры. И всё это с излюбленной Макдонаховской «анатомичкой» и душераздирающими подробностями физических и моральных страданий персонажей.

Константин Райкин о мрачном зловещем мире Макдонаха: «По Мартину Макдонаху жизнь — это тяжкий сон, где перепутаны фантазия и реальность, заблуждения и прозрения, где царит абсурд, ненависть, жестокость, все виноваты друг перед другом и при этом бесконечно одиноки, взаимозависимы, временами по-детски беспомощны и нуждаются в человечности, милосердии и доброте».

Выстроена пьеса качественно. Интрига держится до последней сцены. Пограничное состояние — между жизнью и смертью — интересный фон для написания портретов персонажей. Макдонаховская многовариантность прошлого, настоящего и будущего (автор как бы оставляет за зрителем право решать, как это было или есть на самом деле) заставляет впадать в ступор логику, и это тоже дрова для поддержания интереса к сюжету. Разговорный, экспрессивный, привычный современному уху язык. Маленький зал, дающий ощущение присутствия на сцене. Пара-тройка сценических приёмов-ужастиков для блезиру. Плюс, как я говорила — игра замечательных Сатириконовских актёров. В общем, современному зрителю, думаю, это придётся по вкусу.

О чём сложилась эта пьеса для меня лично. О краже. Это и ассоциативно, сходу, прочтя только название — во многих арабских и азиатских странах человеку отрубают руку за воровство. И по ходу действия подтвердилось (повторюсь: для меня), хотя главный герой Кармайкл лишился руки совершенно по иной причине. Тема воровства, кражи проходит красной нитью сквозь всю пьесу. И речь не только о воровстве буквальном (его тоже в пьесе достаточно) — речь о Краже всех времён и народов, всей многовековой истории человечества — краже у человека права и возможности быть самим собой. Кто же вор? Человек. Другие люди. У Сартра одна пьеса называется «Ад — это другие». Мы крадём у ближнего его право быть тем, кем он рождён на свет, и сами точно так же обворованы другими ближними. Мы мучаемся от страданий, причиняемых нам другими, но почему-то с энтузиазмом чиним страдания кому-то третьим. И конца и края этой бесконечной цепочки страданий — нет. Казалось бы, если ты познал ад, творимый рукой ближнего, то сам не должен становиться адом для другого ближнего, ты ведь знаешь, каково это, но одних это останавливает, а других напротив только ожесточает. Ампутант Кармайкл, лишившийся руки от шайки каких-то подонков (правда это или нет, но он так рассказывает), помимо того, что кровавый мститель, парадоксально — расист и гомофоб. Это при том, что подонки, отнявшие у него часть тела, не были ни чёрными, ни гомосексуалами. Чернокожий Тоби, с младых ногтей не понаслышке знакомый с расизмом — продавец марихуаны (наркотик — инструмент, разрушающий человека, несущий в итоге смерть). Портье Мервин, привязавшийся изуродованной в детстве душой к обезьянке из зоопарка и переживающий гибель животного как смерть самого близкого человека — просто так, нипочему, однажды ворует из окна чьего-то дома кактус, который, возможно, был дорог владельцу не меньше, чем ему та обезьянка (владелицей кактуса, как выяснится после, была мать Тоби), и не прочь «позаимствовать» девушку Тоби… Таков человек. Ему свойственна эта паталогическая страсть: отбирать у ближнего то, что принадлежит ему, его собственность, разрушать его целостность, калечить морально и физически. И не потому что вору это нужно, а зачастую — просто так. «Пришел человек и от нечего делать погубил её как эту чайку». Люди воруют друг у друга вещи, время, покой, надежду, право быть чёрным, рыжим, гомосексуальным, верующим, атеистом, в конце-концов, жизнь… И каждый очевидно возмущён, оскорблён, раздавлен тем, что обокрали его, но совершенно не заморачивается тем, что точно так же крадёт у других сам.

На обеих руках Кармайкла татуировки — на правой «love» (любовь) на левой была «hate» (ненависть). Правое-левое, добро-зло, свет-тьма, любовь-ненависть и так далее. А человек посередине, на распутье. Т.е. смысл татуировок понятен. Но вот отсечена левая кисть. Образно говоря, человека насильно лишили ненависти и «приговорили» к любви — циничная варварская шутка. Но никакой любви он к людям отныне не испытывает и не проявляет, скорее, ровно наоборот (хотя где-то глубоко в нём всё ещё жив тот хороший парень, которым он был до трагедии). Костяшки руки, где было слово «любовь», теперь заклеены пластырем. После случившегося Кармайкл отказался от любви во имя ненависти — это как раз о том, что «другие» «помогают» человеку сделать этот выбор. Самый страшный пример тому — война, засевающая зубами дракона поля сражений и пропитывающая ненавистью друг к другу не только воинов, но и мирное население на много поколений вперёд. Ад — это другие.

У портье Мервина в детстве тоже случилась трагедия — кровавая бойня в школе. Калекой физическим он не стал, но навсегда остался калекой морально. Сломана психика, рубцовая ткань на душе, человек потерял способность чувствовать как прежде. Алкоголь и наркотики не помогли. Теперь он одержим мыслью кого-нибудь спасти, причём важен только сам факт спасения (но всё-таки спасения, а не убийства, это радует, ибо в подобной ситуации оба варианта изменения психики равновероятны), рискованный храбрый поступок на лезвии ножа между жизнью и смертью. Он словно ищет ситуации, в которой снова повторится смертельная опасность. «Я думаю, что всё остальное мне уже просто не интересно».

Макдонах (мне думается) хочет донести до нас следующее: человек с нарушенной целостностью, покалеченный человек — НИКОГДА не будет таким, как прежде. Он всю жизнь мучительно инстинктивно стремится к этому, но никогда не достигнет. Отрезанную много лет назад руку нельзя прирастить обратно. Поломанную психику невозможно восстановить полноценно. 100% здоровья, как в компьютерной игре, вернуть никогда не удастся. Но совершенно точно, все мы можем помочь друг другу подтянуть, приблизить этот процент к какому-то, индивидуальному для каждого, верхнему пределу. Исцелению болезнь не поддаётся, терапии — да (Кармайкл, отпустив заложников, вдруг произносит: «У меня сейчас как-то хорошо на душе. Такое чувство. Все идет хорошо. Да и пора домой собираться. Вы мне так помогли, ребята, вы двое козлов, блин, просто сами не знаете, как»). Поэтому (как-то тянет меня на мораль, приношу извинения, я пытаюсь понять Макдонаха) если можете не калечить друг друга, люди, — не калечьте, это невосстановимо, и не забывайте, что вокруг полно уже покалеченных — не усугубляйте их боль.

И несколько слов об актёрах.

У Григория Сиятвинды и Дарьи Урсуляк (заложники Кармайкла) задача попроще — сыграть людей, вляпавшихся в историю с угрозой для жизни, и единственное их желание — остаться в живых, они отчаянно цепляются за всё, что может их спасти. Основной интерес представляют другие два персонажа — Мервин и Кармайкл.

Георгий Лежава (Мервин), пластически и мимически до дрожи напоминающий самого Константина Аркадьевича, всё время как будто чересчур театрален, всё время позёрствует, играет на публику, несомненно, это задача режиссёра. В своём центральном монологе, где он вроде бы выворачивает перед нами душу, Мервин одновременно беспокоится о том, как он выглядит «в кадре», правильно ли падает на него свет — всё это об отмирании чувствительности, обычно люди не могут говорить о своих глубинных больных вещах, стараются их не трогать, загоняют глубоко внутрь, но Мервин говорит о своей травме совершенно буднично — этот красивый, в белом костюме, с лучезарной улыбкой человек почти мёртв.

Ну а Дениса Суханова (Кармайкл) я не сразу и узнала. Совершенно непривычный брутальный жёсткий образ, который ему, нужно признать, невероятно «к лицу», он даже говорит здесь более низким голосом, чем обычно, но под этой грубой оболочкой бесчувственного убийцы скрывается мягкое, ранимое, глубоко страдающее и смертельно уставшее от своей драмы несчастное существо, умеющее сострадать, плакать от душевной боли и трепетать от тревоги за мать. Кармайкл — чудовище поневоле. Думаю, в этом и состояла задача режиссёра — использовать весь громадный диапазон (размаха которого я, признаться, не знала) актёрских способностей Дениса. Контраст и объёмность разных составляющих личности героя Суханова производит неизгладимый эффект — завораживает совершенно и забирает с потрохами в плен. Браво, Денис.


Дополнение.

Как Кармайкл лишился левой кисти.
Повторюсь, Макдонах оставляет за зрителем право решать, как что было на самом деле. По тексту очевидно одно: Кармайкл не совсем в здравом уме, и руку отрезал не поезд. А дальше возможны разнообразные варианты, например:

1. Версия Кармайкла. Руку, в самом деле, отсекли какие-то отморозки (нож, топор — не важно), и возможно это произошло где-то вблизи ж\д полотна, где, в самом деле, проходил поезд. Парень несомненно повредился в уме, поэтому у него в памяти 2 этих факта: ампутация руки и грохот мчащегося поезда — могли слиться воедино, в одну причину. И тогда теперь он либо реальный убийца (нашёл и отомстил всем обидчикам), либо, опять же, месть совершена только в его воображении (как с поездом), а он сам и мухи не обидел за всё это время. Но в любом случае он — жертва «других», как и Мервин.

2. «Версия» Мервина: руку Кармайкл отсёк сам. Если сам, то важно, что сам отсёк «ненависть». Сюда хорошо подходит версия с матерью. Есть такая категория матерей (психологи хорошо её знают), которые буквально становятся палачами своих детей, полностью подчинив их жизнь служению себе, паразитируя на сыновней/дочерней любви и долге, тем самым лишив ребёнка собственной жизни (если правильно помню, что-то подобное описано в «Королеве красоты» того же автора, где тот же Денис Суханов играл такую мать). Вырваться из кабалы такой матери человеку бывает просто невозможно. И в этой паре больны оба: и авторитарная мать, и закабалённый ею ребёнок, оба уже не могут существовать друг без друга, и часто после смерти такой матери ребёнок может погибнуть, слишком велика была зависимость. Судя по тому, что мы узнаём о матери Кармайкла из телефонного разговора с ней сына и Тоби, эта женщина не совсем нормальна и могла быть для сына подобным тираном, которого мальчик в итоге возненавидел, испугался этого чувства по отношению к матери и наказал себя. Либо измучился настолько, что пошёл на автоампутацию, чтобы вырваться из дома — якобы для поиска руки и обидчиков. В любом случае руки он лишился — из-за матери. Но мать, укравшая у сына его жизнь — это всё равно «другие». То есть пока, как ни крути, причиной нарушения целостности главного героя являются другие.

Расист он под влиянием матери. Всё-таки похоже автоампутация.

Про попадание под поезд, как о символе мужских снов:

Быть раздавленным автомобилем, поездом в сновидении или давят машиной — это желание секса и склонность к мазохизму, (удовольствие от собственного подчинения, унижения, подавления, насилия — «Не бьет, не любит»), или вы играете пассивную роль. Если давите вы, в желаемой сексуальной сцене вы играете активную роль.
Попадание (попасть) под машину, поезд, механизм может, кроме того, служить признанием своего бессилия перед создавшейся ситуацией (не сексуальной).


Нет. Всё вообще совсем не так, как я написала. В Новостях Культуры объяснили, как:

«Конечно же, не было никакого поезда, не было жестоких отморозков, приговоривших героя к отрезанию руки. Фантазии у Макдонаха — всегда ярче реальности. Люди придумывают себе жизнь, потому что реальная слишком скучна и тосклива.»

Читайте также: