в центре тишины: «UFO» И.Вырыпаева в театре «Практика», реж. Иван Вырыпаев

Театр «Практика» | Спектакль: UFO

У Вырыпаева были пьесы как будто на основе записок психически больной Антонины Великановой («Бытие № 2») и с использованием переводов из казахской поэзии («Объяснить»), в «UFO» же «рамочная» история такова: когда-то Вырыпаев затеял снять фильм о людях, контактировавших с инопланетянами. Сначала через интернет выяснил, что о контактах заявляют порядка 6 000 000 людей, но в результате отсева осталось 14, с которыми стоило бы пообщаться лично. Тогда Вырыпаев нашел спонсоров в лице нефтедобывающей компании «Solihardgroup», встретился с контактерами, причем из 14 только 9 оказались «окей» (что бы это по-вырыпаевски не значило). Сократив и обработав их монологи, Вырыпаев предоставил материал спонсору, но тот сказал — не, это совсем другая тема, другой формат и другой бюджет. Текст пригодился спустя годы только для дипломной работы с театральными студентами в Варшаве, а потом Вырыпаев решил сыграть его сам в «Практике» как моноспектакль — это если вкратце. После пролога, где автор, режиссер и исполнитель в одном лице пересказывает предысторию постановки, следуют один за другим девять, им же озвученных, монологов. Только в одном из них, от лица молодой отвязной американки, продавщицы музыкального магазина, возникают инопланетяне как таковые, то бишь человечки, похищающие землян — да и там понятно, что рассказчица придуривается. Во всех остальных случаях речь идет не о событиях, случившихся с героями, но об их переживаниях.

Вырыпаев — автор, конечно, уникальный. При том что и стилистические, и композиционные приемы он использует давно опробированные. Стилистика его текстов строится прежде всего на лексических повторах, подобно тому, как это делали многие от Зощенко и Хармса до Жванецкого, но прежде всего предполагая в результате комический эффект, Вырыпаев же, не отказываясь вовсе от комизма, от гротеска, порой вполне открытого, прежде всего рассчитывает на эффект психоделический, суггестивный, используя в спектакле и соответствующий электронный саундтрек, и ритм действия, в отсутствии действия как такового, выстраивая аналогичным образом, где глоток воды из стакана, смена позы сидящего спикера на стуле или упомянутое в качестве междометия «окей», не несущее смысла, тоже становятся повторяющимся элементом, составляющим опорную конструкцию минималистичного драматического действа. С другой стороны, полифонизм, переплетение разных голосов, за которыми уже не виден сам автор и не слышен его собственный голос — тоже не вырыпаевское ноу-хау, а многократно и кем только прежде и сейчас не использовано, от Достоевского до Пелевина, но опять-таки Вырыпаев прибегает к нему в совершенно иных целях, ему не нужно предоставлять разным персонажам возможность высказать свою точку зрения, поскольку персонажи его пьес (как и прозы Пелевина, это их роднит) — фиктивны, и точка зрения их — тоже ничего как таковая не стоит, а важна лишь постольку, поскольку в совокупности, на пересечениях и парадоксах, позволяет сформулировать кредо автора, использующего, таким образом, подставные фигуры для обеспечения собственного алиби.

Вообще пьесы Вырыпаева — драмы не идей, но состояний, тут нет реального конфликта, зато есть реальная магия. В этом плане его театр — в полном и прямом смысле театр мистериальный: он не имитирует, не реконструирует, не стилизует некие архаичные обрядовые действа, но с помощью современных и весьма скупых выразительных средств действительно делает слышимым, зримым, а в наиболее удачных случаях и ощутимым нечто иррациональное и нематериальное, позволяет вступить в тот самый контакт с условными, воображаемыми, несуществующими инопланетянам, а на самом деле — просто переводит литературный текст и театральное его представление (в абсолютно традиционном и предельно лаконичном формате телеспектакля: сидит на стуле человек и в микрофон читает по бумажке) в иное, обычно недоступное органам чувств измерение.

Оба важнейших приема его поэтики Вырыпаевым были доведены до совершенства еще в «Танце Дели», а в «Иллюзиях» он перешел уже на какой-то совсем не поддающийся анализу уровень театрального (в первую очередь вербального, но не только) шаманизма. Другое дело, что самого этого состояния, которого Вырыпаев достигает в своих пьесах и спектаклях, более чем достаточно для выражения авторского послания. Но в «UFO», а также в недавних «Пьяных», Вырыпаеву состояния уже не хватает, и он прямым текстом его описывает, вербализует — что явно излишне, благо озвучивать ему приходится таким образом совсем нехитрые мысли (ветер явно дует с востока) про то, что человек — часть вселенной, где все взаимосвязано. В «Пьяных» дидактический и проповеднический пафос снижается за счет игровых ситуаций, блестяще заданных Вырыпаевым-драматургом и конгениально реализованном в жанре театральной клоунады режиссером Рыжаковым.

В «UFO», где нет и не предполагается внешних сценических эффектов, где отсутствует малейшая возможность (и необходимость) для яркого актерского самопроявления, где, наконец, «полифония» вытянута в последовательность монологов, лишенных к тому же развернутого сюжетного нарратива, все происходящее завязано исключительно на текст и проговаривающего (довольно артистично, между прочим) его автора. Но текст абсолютно самодостаточен и оригинален, несмотря на то, что в нем много элементов, которые для Вырыпаева давно стали общим местом — от тех же инопланетян (андроиды в «Караоке бокс» ведь скорее всего инопланетные; а в «Иллюзиях» пришельцы и подавно играют особую роль) до Гитлера и еврейских детей в Освенциме (см. «Танец Дели», а до этого — «Комедии»). С этой стороны «UFO» возвращает Вырыпаева, обогащенного достижениями «Танца Дели» и «Иллюзий», к формату более скромных, если не сказать, более проходных опусов «Объяснить» и «Комедии», и это очень интересно, но Вырыпаеву мало. Он, проведя магический сеанс, завершает его «последующим разоблачением».

Уж наверное можно было и не уточнять, что никакой фильм Вырыпаев снимать не собирался, что все персонажи пьесы и их монологи придуманы самим Вырыпаевым, да и сколько бы ни маячил рекламный плакат спонсора, никакой нефтедобывающей компании «Solihardgroup» в природе не существует — при желании название мифической нефтяной конторы нетрудно подвергнуть этимологической дешифровке как аббревиатуру, а сходство ее эмблемы в виде аксонометрического диска и зависших над ним лепестками трех капель с как бы «потекшим» рериховским символом бросается в глаза еще до того, как рассказчик выйдет на сцену. Ненамного труднее заметить, что все девять «спикеров», хоть и живут на разных континентах, принадлежат одной цивилизации (назови ее условно хоть иудео-христианской, хоть евро-атлантической), все они — представители белой расы, нет ни одного африканца, азиата, русский в Гонконге — и тот уроженец Петербурга, австралийка — не аборигенка по происхождению, а волонтерша в Перу приехала из Илинойса следить за строительством школы на деньги филадельфийского филантропа. И это не потому, что у африканцев или индусов нет доступа к интернету, что поведать миру о своем контакте с иррациональным и нематериальным — но, очевидно, потому, что доступ к иррациональному и нематериальному для африканца или индуса подразумевается как часть повседневного быта от рождения, тогда как европейцу (американцу, австралийцу и прочим «евро-атлантам», включая русскую на них пародию в лице питерского компьютерщика, зависшего в Гонконге) она дается в виде исключения, как откровение, как возможность наконец осознать, что проблемы человечества — не от капитализма или Гитлера, а от чего-то более глобального и фундаментального.

Однако очевидности Вырыпаев здесь игнорирует и дидактично, как проповедник, разъясняет, разжевывает то, что хотел сказать и уже сказал через стилистику и структуру текста, еще и напрямую. А как только напрямую проявляется дидактика и проповедничество, иррациональное и нематериальное, уже было возникшее как состояние, но переведенное автором обратно в логическую, вербальную плоскость, сразу ускользает, исчезает безвозвратно. Из «центра тишины» (такую метафору использует одна из рассказчиц в своем монологе о «контакте») мы снова попадаем назад в словесный шум, рационально познаваемый, доходчивый — и вызывающий скорее скепсис, чем доверие. Также и навязчивое отрицание использования «контактерами» психотропных препаратов (почти в каждом монологе упоминаются героин, кокс, гашиш, грибы, ЛСД, — мол, «контакт» — это совсем другое) дает обратный результат и вызывает тем больше подозрений, чем настойчивее и чем ироничнее спикеры от них дистанцируются. В «UFO», едва создав, сконструировав условия для погружения в иррациональное и нематериальное, Вырыпаев сразу выходит и выводит оттуда, на словах, чуть ли не на пальцах объясняя технологию своих «чудес». По крайней мере, мы «там» успеваем чуть-чуть поприсутствовать — спасибо. Но в «Иллюзиях», в «Танце Дели», да даже в «Пьяных» попадаешь «туда» и «там» остаешься — а это совсем не то же самое, что послушать рассказ о чужом опыте, попытаться (может и небезуспешно) осмыслить его со стороны и, паче чаяния, повторить самостоятельно.

Читать оригинальную запись

Читайте также: