«О-й. Поздняя любовь» по А.Островскому в ШДИ, реж. Дмитрий Крымов

В «Поздней любви» нет глобальных обобщений историософского или иного характера, как в «Тарарабумбии», «Горках-10» или в прошлогоднем «Бальзаке», но, вслед за «Бальзаком», где сюжетная схема чеховских «Трех сестер» воспроизводится достаточно подробно и последовательно, «Поздняя любовь» — тоже театр в значительной степени нарративный, сюжетный, и это для Крымова, видимо, становится устойчивой тенденцией. Другое дело, что нарратив здесь — не возвращение к классической драме (в этом смысле неожиданная любовь Крымова к Островскому даже слишком поздняя), а наиболее эффективный способ вскрыть ее механику, вывернуть наизнанку — отчасти чтоб повеселиться, посмеяться, но отчасти и ради более острого, искреннего сопереживания героям старых пьес, которых академический формат превращает обычно в обитателей музея восковых фигур.

Персонажи «О-го», впрочем, внешне больше похожи как раз на кукол (еще больше, чем обитатели Бердичева) — в косматых париках и клоунском гриме, в поролоновым накладках, с нарушениями опорно-двигательного и речевого аппарата, они на вид — законченные фрики, да и ведут себя соответствующим образом, то лепечут нечто бессвязное, то грохаются в обморок, время от времени завывают текст на мотив плача, а порой и проявляют, что называется, немотивированную агрессию. Между тем разворачивается история, рассказанная в пьесе «Поздняя любовь» — не самой популярной и не слишком примечательной вещи Островского, с весьма банальными, расхожими для его театра характерами и конфликтами. Бедствующий стряпчий Маргаритов живет на съемной квартире, его дочь Людмила Герасимовна влюблена в хозяйкиного сына-мота Николая и готова отдать ему последнее, а молодой человек позволяет себя использовать барыне Варваре Харитоновне, намерившейся раздобыть у Маргаритова важный денежный документ…

Порывы чистых душ и метания душ слабых, порочных, в пьесах Островского могут казаться, мягко говоря, неубедительными, почти нелепыми. Эту нелепость, условность старой бытовой драмы Крымов берет за основу и, гиперболизируя, травестируя, доводит ее до полного абсурда, помещает в подчеркнуто небытовое, театральное пространство, с прожекторами, торчащими проводами, кляксами краски на застеленном бумагой полу. Сохраняя оригинальный линейный нарратив (не считая надуманного хэппи-энда, у Крымова оборачивающегося пронзительной развязкой с самоубийством Николая), пьеса превращается в череду сценок-скетчей, напоминающих анекдоты Хармса. Но поразительным образом травести-инвалиды, каковыми Крымов представил героев классической реалистической пьесы, в своем уродстве оказываются и более достоверными, и более трогательными, чем какие-нибудь ряженые «хранители традиций» в запыленных костюмах на фоне картонных декораций.

Читать оригинальную запись

Читайте также: