брат Пушкина: «Борис Годунов» в «Ленкоме», реж. Константин Богомолов

У Богомолова давно, слишком давно не случалось неудач. Провал «Турандот» я не считаю неудачей, подобные «провалы» стоят многих иных успехов, но именно полноценных художественных неудач, связанных с не вполне воплощенным замыслом и даже некоторой беспомощностью — не могу припомнить. Сам он считал неудачным «Процесс» по Кафке — но тогда я как раз не согласился, так что начиная с «Отцов и детей» Богомолов-режиссер развивался стремительно и захватывающе интересно. В этом смысле остановиться или хотя бы притормозить давно следовало, но вместо этого следовали одна за одной премьеры, начиная с открытия минувшего сезона «Борис Годунов», тоже планировавшийся летом, но перенесенный на осень — шестая, если не седьмая премьера, считая вторую редакцию «Чайки» (собственно, это никакой ни «новый состав» и не «новая версия», а просто в сравнении с первой «Чайкой» — другой спектакль по той же пьесе) и два проекта, осуществленные в Варшаве и в Вильнюсе. Интенсивность нездоровая, а главное — все одно к одному получалось, по-разному, но неизменно в точку и ко времени, «Карамазовы» и «Гаргантюа» для меня — безусловные шедевры, а «Мой папа — Агамемнон» показался мне недооцененным и недопонятным, в том числе самыми ярыми богомоловскими фанатами, произведением. Конечно, недоброжелатели все равно ругались, указывая на тиражирование приемов — одинаково и на гениальных «Карамазовых», и на потрясающих «Гаргантюа и Пантагрюэля», что им «Борис Годунов». На «Борисе Годунове» разочарование подстерегает скорее поклонников из числа любителей доходчивого и отвязного театра-капустника с удобопонятной, мелочной и умеренно-крамольной политической подоплекой. Но Богомолов, с одной стороны, уже научился делать спектакли без оглядки на реакцию зрителя, привыкшего к комфортному театральному «смотрению», а с другой, в каком-то смысле эта реакция, обратная связь все чаще становится конструктивным стержнем и чуть ли не основным содержанием его постановок. В «Гаргантюа» раздавался крик «Халтура!», услышанный режиссером на гастролях литовского «Агамемнона» и процитированный в следующей же работе. В «Борисе» мотив разрастается до весьма продолжительного вставного номера, когда на повторяющихся титрах «народ — тупое быдло», енто самое тупое быдло на шестом-седьмом круге приходит в волнение, и тогда из зала раздаются возмущенные крики. Понятно, что кричит «подсадная утка», но важно, что с «уткой» волей-неволей вступают в диалог утки обыкновенные. А потом выходит Народный артист А.Збруев, целится в зал и расстреливает «хулигана» из пистолета.

Прикол, конечно, не ахти какой остроумный, зато громкий, запоминающийся. Но важен здесь не выстрел Збруева, а те десять или сколько там минут, когда кроме повторения титров на экранах ничего вообще на сцене не происходит — это задает определенный ритм не для исполнителей, а для зала. И когда этот ритм сбивается тоже уже использованными не раз ходами, тогда и происходит желательный выплеск энергии. То есть должен происходить — как бывало до сих пор. В «Борисе Годунове», однако, режиссер переключает темповые, стилистические, звуковые регистры, словно от скуки щелкает пультом, а не ищет нужный, заранее определенный канал. Вроде все то же самое — и паузы, и повторы, и синхробуффонада, и смешение хрестоматийного классического текста с «капустной» отсебятиной, и недвусмысленные параллели, исторические и литературные — но еще недавно все работало, а теперь почему-то не срабатывает.

Легко попенять Богомолову, что параллели типа Грозный-Сталин и Курбский-Березовский — вульгарны, несмешны, да и попросту несостоятельны, пародии на Екатерину Андрееву, Рамзана Кадырова и «Пусси Райот» (юродивый Николка в балаклаве с репликой «Богородица не велит») едва ли уже порадуют и самых отпетых противников «кровавого режима», а уж выход Годунова-Збруева с шапкой Мономаха под кадры проезда путинского кортежа по опустошенной Москве если и вызывает какие-то чувства сегодня — то чувство неловкости, причем, увы, не только за Путина. Параллели действительно вульгарны, а пародии несмешны, но чтоб отделаться от самого явного фактора, раздражающего в «Борисе Годунове», я для себя решил, что для режиссера это все — элемент самоиронии и осмеивает он прежде всего собственные, неизбежно от частого употребления выходящие в тираж ноу хау. Ненамного оригинальнее решения вроде того, что в монастыре, обернувшемся зоной, полумертвый наркоша Пимен (Дмитрий Гизбрехт) строчит летопись, татуируя спины шестерок, а дебиловатый уркаган Отрепьев (Игорь Миркурбанов) прежде, чем «откинуться», убивает Пимена заточкой в ухо — как некий знак они еще могут кого-то поразить, но Богомолов не отказывается от использования пушкинского текста, и в сочетании с таким к нему подходом смотреть спектакль, по совести говоря, просто скучно — пускай даже режиссер сознательно берет зрителя на измор.

Если же всерьез разбираться, как устроен «Борис Годунов» Богомолова, то начинать надо с того, что главный, сквозной герой спектакля — Пушкин. Вернее, Гаврила Пушкин и его двойник, а еще точнее — брат, и, видимо, близнец, зеркальное отражение. Пушкин ведь у Богомолова тоже возникает постоянно — и в «Идеальном муже» (особенно явственно — в третьем акте, когда персонажу Миркурбанова «захотелось морошки»), и в «Карамазовых» (посредством вставного сказочного сюжета о Руслане и Людмиле), но естественно, что в «Годунове» он выходит на первый план и во плоти, да еще сразу в двух ипостасях: Пушкин-эмигрант и его брат, оставшийся в годуновской Москве, потому что, как признается сам персонаж, сыгранный Виктором Вержбицким, не может без русской культуры, без родного языка, без белых березок. Богомолов издевательски перечисляет самые примитивные интеллигентские аргументы, и брат Пушкин у него выступает отнюдь не камертоном, не эталоном, совсем не моральным авторитетом, мерками которого можно осудить происходящее, а карикатурой опять-таки на «последнего русского интеллигента» (в ином имидже тот же персонаж богомоловской комедии масок появлялся в «Идеальном муже», воплощенный Розой Хайрулиной). Однако и Пушкин-эмигрант — не идеал, а такая же карикатура. История начинается с ток-шоу «Познер в изгнании», где брат-эмигрант Пушкин из Кракова дает политологическую оценку московским новостям, связанным с избранием Бориса. Через весь спектакль (в том числе и благодаря тексту пьесы, где как эпизодический, но значимый персонаж присутствует боярин Пушкин) проводя братьев Пушкиных, придумывая в том числе и эпизод их общения по скайпу (показательно антитеатральный: Вержбицкий просто ходит от дивана к дивану, произнося реплики то за одного брата, то за другого попеременно), в конце концов режиссер показывает — на видео — Пушкина на Новодевичьем кладбище, где он навещает своего брата-неэмигранта, недвусмысленно, таким образом, предрекая судьбу всех любителей «русской культуры и белых березок», а заодно и их братьев-врагов, «клеветников России» (стихотворение тоже звучит в исполнении Вержбицкого) — судьба-то, выходит, одна на всех. Но любопытно также, что интеллигент-эмигрант при всей своей интеллектуальной развитости и эмоциональной утонченности сознательно поддерживает самозванца (да еще какого — урода-гопника!), лишь бы тот помог извести Годунова, и обсудив мимоходом последний фильм Занусси, отправляется воевать в Москву. И в этом конфликте, между прочим, есть смысл, который стоило бы развить — но тогда получился бы какой-то другой спектакль.

В том спектакле, который выпускается в «Ленкоме», линия братьев Пушкиных хотя и остается сквозной, но постоянно теряется под нагромождением таких ожидаемых, но таких надоевших юмористических реприз и эстрадных номеров. Тут еще, конечно, присутствует фактор пространства. МХТ и «Табакерка» — места «набогомоленные», к тому же если в Художественном театре возможны «Примадонны» и «Моя дорогая Матильда», то почему не быть «Идеальному мужу» с «Карамазовыми». В Театре Наций и подавно чего только не увидишь — там ставку на всякого сорта эксперименты делают сознательно. В «Ленкоме» же физически ощущаешь (и на прогоне тоже — интересно, что будет, когда пойдет быдлопублика по билетам?), как «Борис Годунов» отторгается самими стенами, привыкшими создавать для зрителя уютно-комфортную обстановку культурного времяпровождения. Что-то похожее, и в еще более острых формах, наблюдалось в театре им. Пушкина на «Турандот», но «Турандот» для Богомолова стала манифестом, открывшим новый этап его режиссерского творчества, и все последующие его громкие спектакли, от «Идеального мужа» до «Гаргантюа и Пантагрюэля», так или иначе вырастали именно из «Турандот», а возмущение старух, притащившихся с дитями на сказочку, лишь добавляло «провалу» постановки статус выдающегося художественного события. В случае с «Борисом Годуновым», похоже, ничего подобного ожидать не приходится — обстановка достаточно мирная и оттого абсолютно безнадежная.

Не слишком повезло с «Годуновым» и актерам — как постоянным богомоловским исполнителям (а не хватает только Розы Хайрулиной, всех остальных Богомолов привел за собой и в «Ленком»: Миркурбанова, Вержбицкого, Чинарева, Соколова — впрочем, Вержбицкий накануне премьеры вошел в «ленкомовскую» труппу официально), так и звездам самого «Ленкома», начиная с Александра Збруева. Он все делает точно и тонко — но, как и Сирину-Шуйскому, и Агапову-Патриарху (а актеры-то все — первый сорт!), возможностей для самореализации режиссер не оставляет, а в качестве функций они вполне взаимо- да и просто заменяемы. Единственная самодостаточная актерская работа в «Борисе Годунове» на мой взгляд, удалась Марии Мироновой. Когда-то Жолдак в «Федре» и затем в «Кармен» раскрыл в ней грандиозную трагическую актрису, Морфов в «Визите дамы» позволил проявить нерастраченный лиризм, а Богомолов использует все доступные Мироновой краски сразу, от броского гротеска (в эпизоде, где она играет вдову Феодора, которую Борис собственноручно душит) до изысканного драматизма (диалоги Марины Мнишек с Отрепьевым), ну и в чисто эстрадном, «капустном» формате она тоже великолепна (Марина Мнишек — звезда фестиваля «Сопот»).

Впрочем, и на «Бориса Годунова» у Богомолова хватила запаса точных наблюдений публицистического и нравоописательного характера. К примеру, в сцене отдыха правящей «четверки» власть имущие пьянствуют под выступление не «Любэ» и не Газманова, а под песню Макаревича «Не стоит прогибаться…» в исполнении ВИА с логотипом «битлз» на майках — что, кстати, придумано задолго до последних эскапад Макаревича, премьера ведь намечалась на начало июля. И это не просто ударный, эффектный номер — это весьма здравое суждение как о вкусах «элитной» публики, так и о способности артистов «не прогибаться». Или совершенно замечательная (и вот здесь уже по-настоящему смешная) импровизация в диалоге Марины с Отрепьевым, где персонажи общаются через переводчика, и слушая польскую речь, Отрепьев, как всякий русский, бесится, узнавая в славянском языке знакомые слова, но не понимая их настоящего значения — реакция схвачена абсолютно достоверная, русские же неспособны уяснить, что другие народы говорят на других, своих собственных языках, а не на исковерканном варианте «великого и могучего» (сам Отрепьев с спектакле, что характерно, едва-едва способен связать несколько слов, его речь не развита, ущербна, и «великий могучий» в его устах превращается почти что в обезьянье мычание). Патриарх прячет на запястье золотые часы: Отрепьеву приносят присягу, целуя крест, вытатуированный на руке знако уголовника; ну и каламбур «Гадунов» в копилке, допустим, не лишний.

По-моему убеждению, неудача «Бориса Годунова» — в исчерпанности не стилистической, но тематической. Историософский аспект, который могла бы предложить Богомолову пушкинская драма, он уже блестяще освоил и по полочкам разложил в «Лире», актуальный социо-культурно-политический — в лучшем виде представил в «Идеальном муже». И вслед за тем, в «Карамазовых», в «Гаргантюа и Пантагрюэле», отправился в путешествие совсем к иным оракулам, не до конца отрываясь от грешной земли, но основными интересами устремляясь в космос и одновременно закапываясь (да не с безвкусным сладострастием, а с холодной отстраненностью патологоанатома) в человеческую требуху. Если на то пошло, то самое важное, самое интересное, что у Богомолова в «Борисе Годунове» все же получилось, роднит ленкомовскую премьеру отнюдь не с «Идеальным мужем» и не с «Карамазовыми», но все с тем же, упомянутым уже литовским «Агамемноном»: и содержательно, где в центре оказывается проблема распада рода, и формально, когда Богомолов беззастенчиво подначивает и быдлопублику, и, что намного забавнее, своих же фанатов, отказываясь от всех тех выразительных средств, которыми прогремели его самые успешные опусы и которых теперь от него с замиранием сердца ждут. Только в «Борисе Годунове» он ни от чего не отказывается, и потому, не в пример лаконичному, безупречно строгому, ритмически выверенному «Агамемнону», «Годунов» получается аморфным, да чего уж там, занудным, сразу как бы обо всем и ни о чем. Другое дело, что и в неудаче Богомолов остается на дружеской (считай, что братской) ноге и с Пушкиным, и с современностью, пролезающей из выпусков новостей или музыкальных клипов. Просто когда папа — Годунов, брат — Пушкин, да в комплекте с Грозным-Сталиным и Курбским-Березовским, очень уж нелинейная выходит генеалогия, куда более путаная, чем даже в «Гаргантюа и Пантагрюэле». А вместе с тем заявления в духе «народ — тупое быдло», если их «закавычивать» в столь переусложненной художественной структуре, окончательно теряют свою первозданную истинность. Впрочем, «раскавыченные», они еще сильнее коробили бы очевидностью и банальностью.

Читать оригинальную запись

Читайте также: