In vino veritas. «Пьяные» Виктора Рыжакова в МХТ.

— Зачем мы сидим здесь?
— Чтобы найти королевский алмаз, прекрасная Гульбахар.

(диалог из пьесы)

.
Молодцы Виктор Рыжаков и МХТ. А автору пьесы Ивану Вырыпаеву — отдельный респект. Как всё-таки в мире всё стремится к балансу — «Пьяные» для меня уравновесили недавно просмотренную здесь «Чайку».

Где-то я прочитала, как Иван Вырыпаев сказал о своих «Пьяных»: «Это очень религиозная пьеса». Но слыша, как персонажи, сочно приправляющие речь свою нецензурными выражениями, называют Бога «крутым мужиком» или «главарём космической мафии», заперевшим человека в грязном туалете, или говорят, что и сам Господь «никогда не ссыт и не ноет» и всем повелевает не ссать — это его месседж человечеству, или когда больной раком пьяный мужик только что едва не изнасиловавший проститутку, называет себя Иисусом — невольно думаешь, что понятие «религиозность» в современном мире претерпело сильные изменения. Но как и всегда — нужно смотреть ЗА или ПОД картинку. И тогда над жутким для интеллигентного уха текстом пьесы восходит светлое сияние. Это, в самом деле, очень религиозная пьеса. Попробую доказать.

Чёрный квадрат сцены повёрнут острым углом в зал и вздыблен наклонной плоскостью, «сбегающей» к зрителю. Всё правильно, все персонажи пьесы Вырыпаева — «очень сильно пьяны» (о чём постоянно будут напоминать нам субтитры на задней стене), поэтому их пространство — пространство неустойчивого равновесия. Плоскость к тому же «расчерчена» видеопроектором в крупную чёрно-белую сетку (тюремная решётка? рыболовная сеть?), которая время от времени словно «плывёт», так что от созерцания её начинает кружиться голова. Режиссёр Виктор Рыжаков словно и зрителя погружает в состояние, в коем пребывают герои пьесы, сонастраивает нас с ними, перемещает на ту же волну. И хотя пластика актёров остаётся несколько разбалансированной, свой «пьяный» текст они произносят — трезвыми голосами — то есть для нас они совершенно нормальны, это тоже о том, что мы переместились на их волну, это позволяет лучше их услышать, понять. Но вздыбленная поверхность пола имеет и ещё один смысл. По обе стороны от сцены — условная «оркестровая яма» — стульчики и нотные пюпитры — за ними соберутся в самом начале все персонажи сразу (в следующий раз в полном составе они соберутся только на поклонах), чтобы дать дикий какофонический концерт на бумажных и целлофановых пакетах, металлических цепях, стаканчиках с монетками и даже чертёжном тубусе. И эта какофония, помноженная на вздыбившийся пол, уже дают полное ощущение дисгармонии мира, независимо от состояния героев. К слову, мир героев пьесы — чёрно-бел — крайние цвета спектра. Это не только о двойственности человеческой природы (божественно-животной), но ещё и о том, что герои перестали видеть мир цветным, они больше не различают красок жизни. Одеты персонажи в чёрные одежды, и в контраст им выбелены их лица. Это мимы, клоуны, трагикомики в белых, рыжих и чёрных всклокоченных париках (Виктор Рыжаков снова «играет в свой игровой театр»), у семейных пар Густав-Лора и Карл-Линда даже нацеплены красные клоунские носы, однако говорят они — смешно, просто уморительно смешно — о более чем серьёзных вещах — как сказано в программке «о Боге, о вере, о любви», а я бы сказала просто — о себе, о своём подлинном Я, о том, что его волнует, чего оно боится, что для него важно и вообще — зачем всё это — на самом деле. Алкоголь может извлекать из человека всех его демонов, но — и всех его ангелов (это «Господь разговаривает с нами языком тех, кто пьян», кстати ещё и поэтому белые лики при чёрных оболочках), заставляет его совершать что-то гадкое, но и с той же горячностью — каяться. И как автору пьесы, так и нам важна именно эта возможность душевной обнажённости человека в нетрезвом состоянии. Момент истины. Когда к чистому, детскому сердцу человека ведёт самая короткая тропка, и всё сложное просто.. Но белое лицо ещё и — бескровное лицо. Забавные клоуны на поверку оказываются живыми мертвецами.

Во второй части спектакля сценография меняется — квадрат сцены вновь примет привычное горизонтальное положение (там, во второй части, герои найдут свою точку опоры, поэтому равновесие — гармония мира — восстановится) и теперь заполнится водой. Персонажи будут шлёпать по ней босыми ногами, держа обувь в руках, будут плашмя падать в неё, лить её на себя, ездить по ней на велосипедах. Почему вода? «Пьяному море по колено» — цитата из Виктора Рыжакова на страничке спектакля. А вот один из диалогов пьесы:
— Почему ты такой мокрый, Лоуренс?
— Я ходил по воде и провалился.

Из собственного ассоциативного ряда: возникла в памяти картинка из фильма «Я шагаю по Москве» — эпизод с девушкой и велосипедистом под дождём — это о счастье. И это близко к смыслу пьесы. А ещё — крещение в водах Иордана. Крещение — это рождение человека в новую жизнь, переход, восхождение на качественно другой уровень бытия. И это уже напрямую к смыслу пьесы. Но про это всё чуть дальше..

Ткань спектакля, как кажется поначалу, распадается на несколько лоскутков — несколько не связанных друг с другом историй, произошедших в один вечер, но в разных местах и с разными людьми. Где-то на улице встречаются незнакомые прежде Марта и Марк, в это же время в другом месте выясняет отношения любовный треугольник Лаура-Магда-Лоуренс, где-то в третьем месте печальный повод — поминки — свёл две семейные пары Густава и Лору с Карлом и Линдой, в четвёртом месте заказали на мальчишник проститутку разбитные «белые воротнички». Но во второй части спектакля окажется, что эти истории — не отдельные лоскутки, а огромное бесконечное лоскутное одеяло, ибо персонажи одних историй будут встречаться с персонажами других историй, и завяжутся новые истории. Собственно, сам человек — это одно бесконечное лоскутное одеяло — сколько людей приходит в его жизнь, столько и историй — разных, уникальных — с каждым из них у него завязывается. И все эти лоскутки сшиты одними и теми же вечными темами: кто я? чем я жив? зачем я живу? как нужно жить?

Вырыпаев писал пьесу для Дюссельдорфского театра, и на первый взгляд кажется, что это, в самом деле, история для заграничного зрителя (неважно, для «них» или для «наших там») — описывается вроде бы иная, не отечественная реальность: у героев иностранные имена, да и разносят персонажи почём зря казалось бы европейское либеральное общество. Но это лишь отвлекающий манёвр, детали, которыми с лёгкостью можно пренебречь, ибо экзистенциальные проблемы и болезни (а речь здесь именно и только о них) совершенно одинаковы что по ту сторону границы, что по эту. У происходящего в пьесе нет территориальной и государственной принадлежности. «Ценности», от которых свернуло душу героям пьесы, в чести и у нас. И приметы времени те же самые. То же тотальное бесчувствие, та же «потеря контакта с самым главным» («а что это за главное, я не знаю, я же потерял его»), то же смакование и гипертрофирование всякого рода мерзости, от чего люди становятся только хуже и хуже, и куда ни глянешь — тошно и гадко, и жизнь оказывается лишь тяжким бесконечным сном, и, спрашивается, «нахрена мне жить в этом резиновом мире с этими пластиковыми людьми»?

Но когда несколько таких пластиковых людей напиваются так как никогда не напивались, вдруг оказывается, что на самом деле все они, как и все вокруг — не такие уж плохие, а просто думают и верят, что плохие. Что все отчаянно хотят и ищут счастья и пытаются прикоснуться к нему как могут, как умеют, как получается, ошибаются, не находят, потому что не знают, что ищут и не знают, где искать. Что как бы дурно они ни жили и как бы мерзко ни поступали, а всё-таки они ещё живые, ибо все они без исключения, даже неверующие, «слышат шёпот Господа в сердце своём», хотя и не признаются в этом никому, даже себе, но только он один порой удерживает их от того, чтобы «свалить из этого мира». Что несмотря на то, что «все врут» и пытаются казаться лучшими, чем они есть, а всё-таки все они — «тело Господа» на этой земле. «Почему ты такой мокрый, Лоуренс?» — «Я ходил по воде и провалился». Он — провалился, да, но всё же он — ходил по воде. О чём же это ещё, как не о божественной природе человека? Маленькие, несчастные, заблудшие, не понимающие зачем живут, утратившие «контакт с самым главным», наощупь бредут по жизни люди, бредут, бессознательно балансируя между жизнью и резиново-пластмассовым существованием. И вниз — всегда проще, легче и слаще (вот уже и земля под ногами стала наклонной плоскостью), и давно бы уже скатились, но что-то ещё удерживает, не даёт сорваться. Этот «шёпот Господа в сердце твоём». Тихий шёпот, так похожий на плач. Маркес когда-то сказал: «Главное не в том, что ты не веришь, а в том, что Бог продолжает верить в тебя.» Об этом для меня вся пьеса Вырыпаева.

И как это обычно бывает, самое важное открывается персонажам совершенно неожиданно. И благодаря именно этому «ненормальному» их состоянию, когда к чистому, детскому сердцу человека ведёт самая короткая тропка. Они (условно) принимают «крещение Любовью». Вот так, где-то посреди улицы, в луже воды. И пьяная девочка смывает с лица растёкшуюся краску и белый бескровный грим, светло улыбается и говорит первому встречному мужчине: «Я люблю тебя. Я давно жду тебя, чтобы это сказать». И они долго и недвижно стоят, обнявшись, в то время как жена мужчины, пытаясь прекратить это возмутительное безобразие, звонит в скорую. А вокруг плещутся воды Иордана городской лужи. И так же, стоя по щиколотку в воде, сыграют импровизированную, но самую настоящую свадьбу завтрашний жених с пьяного мальчишника и другая пьяная девочка, у которой лучшая подруга увела возлюбленного. Потому что и на них снизошло это благословение. Оказывается всё просто. Любовь — это жизнь. Пока ты не любишь — ты спишь, не живёшь, а когда любишь — просыпаешься ото сна и начинаешь жить. Пока ты не любишь, мир вокруг — дерьмо, и все люди в нём — пластиковые, неживые, когда ты любишь, мир вокруг тебя расцветает, и когда ты говоришь человеку «Я люблю тебя», ты и его пробуждаешь ото сна, значит, он тоже начинает жить. Это такая цепная реакция пробуждения к жизни. А ещё точнее — воскресения. «Важно только это — умеешь ли ты любить. Неважно какой мир — важно только умеешь ты любить или нет». Человек приходит на эту землю, чтобы через бесконечную череду ошибок пробиться к своему божественному предназначению — научиться любить. И речь идёт не только о любви человека к человеку — смысл в постижении умения любить вообще («Иисус требует любви не только как прекрасного чувства, а любви, пронизывающей всю повседневную жизнь, влияющей на отношения со всеми людьми» Св.страстотерпица царица Александра).

Наверняка они все разойдутся по своим жизням, не будут помнить ни имён, ни лиц друг друга, да это и не нужно. Они встретились случайно на ночной улице на каких-то полчаса или 10 минут, неважно, но за это время с ними что-то произошло. Не между ними, а с ними, с каждым из них, благодаря другому, и это «что-то» (как хочется думать) не имеет обратного процесса. И это «что-то» — ни что иное, как восстановление утраченного «контакта с самым главным». Много было сказано в ночь пьяных откровений, так что некоторые из историй могли бы в итоге закончиться. Если бы не это чудесное преображение.

Вот видишь — проходит пора звездопада,
и, кажется, время навек разлучаться…
…А я лишь теперь понимаю, как надо
любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.

(Ольга Берггольц)

В природе человеческой — несовершенство. В нём постоянно идёт борьба низменного с возвышенным, животного с божественным, пороки в вечном конфликте с добродетелями, и то одно побеждает, то другое. В результате он может совершать дурные поступки и творить великие дела едва ли не одновременно. Но если видеть, лелеять и пестовать в себе только худшее, и только брать и брать, не возвращая, кредиты у Господа (аллегория Марка), то мы заснём вечным пластиковым сном в тошнотворном резиновом мире. Иван Вырыпаев устами другого своего персонажа — Лоуренса (который единственный из всех одет в белый костюм) предлагает другое:

«Мы есть творение Господа, не нужно поливать нас грязью и дерьмом!.. Любите, будьте сильными, изменяйте мир вокруг себя, и мир будет меняться, живите настолько честно, насколько можете и не опускайте рук… Станьте такими крутыми, как Господь, который никогда не ноет и не опускает рук, а день за днём продолжает строить этот мир!..» (цитата не прямая, без крепких образных выражений оригинала)

И я вернусь к началу, к приёму режиссёра, который «погружает» нас в пьяное состояние героев. Это ведь сделано не только затем, чтобы мы лучше их слышали и понимали, верно? Это как бы приглашение, призыв стать и остаться такими — конечно, не пьяными, нет, а живыми. Как сказал один из героев: «Я больше никогда не протрезвею. Нет, я не буду никогда пить, но я не буду трезветь».

В общем, ребята: Иван Вырыпаев, Виктор Рыжаков и вся команда спектакля — спасибо. Я вас люблю.
_____________________________________________________________________________

Не могу, не отпускает пьеса. Просто прелесть что такое, а не пьеса. Буквально вся она — диалог человека с Создателем! Не монолог, а именно — диалог. Бог — не молчит! Мы привыкли к тому, что наши мольбы и воззвания к Богу безответны, и мы остаёмся отброшенными сами к себе в своих мучениях и думаем, что Бог забыл о нас, махнул на нас рукой, что ему на нас наплевать. Но Иван Вырыпаев говорит: нет, ребята, просто нужно быть внимательнее — Бог не молчит! Когда мы впадаем в отчаяние, когда плачем и зовём его — он обязательно проявляется в чём-то или ком-то (может, не сразу, не мгновенно, но обязательно), чтобы помочь, подсказать, протянуть руку, попытаться вытянуть нас из лужи, «починить». Просто в силу разных причин (невнимательны, или не хотим, или не понимаем, или они нам не нравятся!) мы не видим и не слышим его ответов. В критический момент ведь обязательно что-то такое происходит — появляется какой-то человек с каким-то важным словом или происходит какое-то событие, в которых есть то, что нам нужно, есть ответ, подсказка. Нужно только научиться это слышать. Цитата из первой сценки пьесы: «Смысл в том, чтобы видеть, вот и всё. А кто что видит — вот это уже вопрос».

Вся чУдная пьеса Вырыпаева — диалог человека с Создателем, который проявляется то в одном персонаже, то в другом. Проявляется, чтобы сказать или сделать что-то важное для остальных героев. Разбудить раскаяние, простить, подсказать как жить дальше.

В сценке «Марк и Марта» он проявляется для пьяной девочки, сидящей в самом центре грязной лужи (жизнь, которую она ведёт), в таком же пьяном вхлам Марке (Марк — не сильно привлекательный тип, но Господь любит всех, любых, каких угодно, а сейчас ему удобнее воспользоваться именно персоной Марка, чтобы поговорить с бедной девочкой). Это же именно он через Марка (кстати, «Марк» — не случайно, это имя одного из евангелистов) сообщает: «я директор международного кинофестиваля», «я прекрасно знаю, что творится у вас в головах». И он говорит Марте то, что для неё в этот момент нужно (это станет ясно из её бурной реакции на его слова): «Смерти нет, прекрасная Гульбахар». А для Марты до этого момента вся жизнь — дерьмо, и она задумывается о смерти (либо о том, чтобы уйти из жизни, которая невыносима, либо о том, что эта жизнь и есть смерть, от начала до конца). И он спасает её, дарит ей то, что изгоняет эти мысли из её головы — чувство Любви (это остаётся за кадром, мы увидим уже преобразившуюся Марту в сценке «Марта-Густав-Лора»)

В сценке «Лаура-Магда-Лоуренс» Господь «показывается» Магде, мучающейся чувством вины, что увела у Лауры возлюбленного, в лице той самой Лауры. «Ты прекрасна, ты сокровище», — говорит Лаура — «Ты ни в чём не виновата!» А затем Он покажется обеим девушкам в облике Лоуренса, который «ходил по воде и провалился» и который пришёл им обеим на помощь.

В сценке «Поминки» Он проявляется в облике Густава, который принимает раскаяние Карла и который объявляет, что несмотря на своё несовершенство все мы — тело Господа.

В сценке «Мальчишник» Он проявляется — и в образе проститутки Розы (роза — царица цветов и цветок Богородицы)
/Роза запомнила и повторяет 2 фразы из иранского фильма, который посмотрела днём:
«Никто не может хотеть от меня больше, чем я могу», и это перефраз известной истины: «Бог никому не даёт страданий больше, чем тот может вынести» и
«Никто ни в состоянии защитить нас от любви, моя прекрасная Гульбахар», и это всё о том же божественном предназначении человека — научиться любить («Жизнь сердца есть любовь, смерть его — злоба и вражда на брата. Господь для того нас держит на земле, чтобы любовь к Богу и ближнему всецело проникла в наши сердца: этого и ждёт Он от всех. Это цель стояния мира.» Св.праведный Иоанн Кронштадтский. «Как без любви всякое дело мертво и непотребно, так любовью всякое дело оживляется и благоприятно всякому бывает. Без любви никакое не может быть добро, а где любовь, там все добро» Святитель Тихон Задонский.)/
— и в образе Габриэля (архангел Гавриил?), вернее, в образе выдуманного брата Габриэля, католического священника (тело Габриэля видимо сопротивляется тому, что хочет сказать через него Господь, поэтому Габриэль выдумывает себе брата и «пересказывает» его слова)
— и даже через Матиаса, который дольше всех не может признаться, что «слышит шёпот Господа в своём сердце». Этот Матиас огорчённо спрашивает Розу: «Почему ты так дёшево себя ценишь, Роза?» — явно вопрос Бога к человеку (эта мысль будет развита далее, в том самом монологе Лоуренса).

В сценке «Марта-Густав-Лора» Бог проявляется для Густава в облике Марты, она передаёт, дарит ему понимание Любви (дар ей Марка, как мы помним), а затем уже Господь говорит с Лорой устами Густава. NB: эта сценка находится в золотом сечении пьесы — в 5-й из 8-ми частей.

и так далее.

В последней сценке «Роза-Марк» на прямой вопрос Розы Бог, проявившийся для неё в облике Марка, даёт такой же прямой ответ:
— Эй, Марк, ты — Иисус Христос?
— Да.
Ещё про Марка (и каждого из персонажей, с кем произошло то важное, о чём говорила выше) — словами апостола Павла: «Уже не я живу, но живет во мне Христос».
_____________________________________________________________________________
Доп. материал:
Читка пьесы в ЦСДР(Ижевск). Осторожно! %60 — ненормативная лексика! т.е. максимально адаптировано для современного уха, чтобы было понятнее (МХТ, к слову, скинул процент эдак к 15-ти в рамках государственной борьбы с матом):

Читайте также: