«Бердичев». Пьеса Фридриха Горенштейна в постановке Никиты Кобелева. Театр им. Маяковского.

a9a084930e0cfe4c7369343b49a9eca3
Злота (слева) — Татьяна Аугшкап, Рахиль — Татьяна Орлова

«Над страной весенний ветер веет,
С каждым днем все радостнее жид»

Любите ли вы евреев? Нет, я спрашиваю: любите ли вы евреев так, как люблю их я? А, может быть, вы ненавидите евреев? Презираете? Ведь государственный антисемитизм в нашей стране то выходил на первый план и практически никак не камуфлировался – с 1949 года1 по март 1953 года, то уходил в тень, но тем не менее всегда присутствовал в самых разных жизненных проявлениях: при устройстве на работу, поступлении в институт, назначении на должность, при карьерном продвижении – особенно на номенклатурные административно-партийные посты и т.д.

Мне все время вспоминается моя собственная история, даже не история – так, мелкий эпизод, ерундовый, пустой по сути, но отчасти и показательный. Лет 20 назад. Метро «Ждановская» — конечная. Пустой вагон. Захожу, сажусь. Вагон постепенно заполняется, но все равно свободных мест очень много. Напротив меня садится пожилая женщина с двумя сумками, которые она ставит на сиденья справа и слева от себя. Она осматривается, долго изучающе смотрит на меня и говорит в полголоса, но так, чтобы я расслышал: «И вечно-то они сидят…» И смысл этой фразы был не только в том, что здоровый парень мог бы не рассиживаться, а постоять у стеночки…

Итак, «Бердичев» Фридриха Горенштейна в постановке Никиты Кобелева в Театре им. Маяковского. Причем, это скорее не пьеса, а сценарий. О себе (Виля – Александр Паль), о своих тетках (Рахиль – Татьяна Орлова и Злота – Татьяна Аугшкап) и о той многонаселенной коммунально-городской среде захолустного Бердичева. Действие охватывает 30 лет – с 1945-го по 1975-й. Герои будут умирать, стареть, жениться, рожать детей, гореть, вешаться и попадать под колеса грузовиков. «Будут внуки потом, все опять повторится сначала» (К.Ваншенкин). Внуки будут, но только ничего не повторится. Повествование Горенштейна – о гибели бердичевской цивилизации, причем не только еврейской, но и в широком смысле – местечковой, провинциальной, обывательской, но при этом – и шагаловской, наполненной неповторимым национальным духом. О «схлопывании» этого космоса, о гаснущей звезде этого затерянного мира («здесь же была когда-то Литва, а потом Польша»), отгороженного чертой оседлости, опустошенного погромами, распятого и расстрелянного фашистами во время Второй мировой, выбитого и выжженного в период борьбы с «безродными космополитами» и издевательски униженного в долгие годы анкетной сегрегации (пресловутый «пятый пункт» в паспорте).

Если внимательно прочитать «Бердичев», то немедленно бросается в глаза эта тема ухода, прощания. Нельзя не процитировать чеканные, афористичные слова Вили (альтер эго автора): «Я не был здесь пятнадцать лет, я ходил и думал, что есть Бердичев? И я понял, что Бердичев — это уродливая хижина, выстроенная из обломков великого храма для защиты от холода, и дождя, и зноя… /…/ но начните это разбирать по частям, и вы обнаружите, что заплеванные, облитые помоями лестницы, ведущие к покосившейся двери этой хижины, сложены из прекрасных мраморных плит прошлого, по которым когда-то ходили пророки, на которых когда-то стоял Иисус из Назарета… В столичных квартирах вы никогда этого не ощутите». И уже в финале: «Но скоро весь Бердичев переедет тоже в меблированные комнаты, а библейские обломки снесут бульдозерами…»

Фридрих Горенштейн написал «бульдозерную пьесу». Пьесу-погребальный звон, пьесу-реквием, поминальную пьесу про судьбу великого народа, по которому катком прошел XX век. А в основе пьесы — рассказ об одном семействе, сначала многочисленном, а потом, к финалу, практически исчезнувшем. И наиболее точно тема ухода в спектакле на сцене Маяковки отражена, во-первых, в работе художника Михаила Краменко, сделавшего доминантой декорации бердичевскую водонапорную башню, без которой «город как без носа» («Башню снесли… Город как без носа». «Можно отречься от своих идеологических убеждений, но нельзя отречься от собственного носа…»), без души. В конце спектакля эта башня даже «заползает» на сцену, становясь главным декорационным элементом, отодвинув в сторону главенствовавший здесь до того «многоуважаемый» шкаф-буфет, и одним своим большим «осколком», «распростертым» на авансцене словно крыло подстреленной птицы, вносит в квартиру дух развалин тех самых храмов, знавших Иисуса… Второй удачный прием, работающий на идею Горенштейна, — смена декораций на зрителях. Когда мрачные люди-«бульдозеры», методичные и неумолимые, как ход времени, сметают обстановку одного года и устанавливают новую. А предметная среда, как подчеркнуто, здесь настоящая – практически все вещи подлинные, из своего времени. Это и хорошо (все честно, без фальшаков), и плохо – разномастность всех выгородок разных времен уж очень заметна. В любой настоящей обстановке все вещи сразу или через какое-то время начинают «дружить» друг с другом, образуя единый ансамбль (пусть кричаще единый), а здесь очень много «чужих» вещей, которые протестуют от близкого соседства. Впрочем, со временем, думается, и они притрутся друг к другу… И, в-третьих, прекрасна музыка Ави Беньямина – она очень удачно «склеивает» и повышает духовную температуру происходящего, особенно там, когда требуется немного уйти от слишком уж назойливого обытовления действия.

Однако у пьесы Горенштейна есть и один большой недостаток – она неактуальна (сейчас даже бытовой антисемитизм в общем-то сильно измельчал). Не в литературном и философском смысле, а в сугубо прикладном – наша страна пока переболела «еврейским вопросом», он ушел даже не на второй, а на двадцать второй план. Национальный вопрос сейчас «горяч» только в разговорах о мусульманах, народах Кавказа (и мусульманских, и христианских), и – новация 2014 года – по отношению к Украине и украинцам (причем украинцы левобережья и «западенцы» ныне часто трактуются как два разных народа). Накал страстей стал заметно затухать уже в годы написания «Бердичева» — 1974-1975 гг.: евреи наконец (примерно с 1971 года) получили возможность (пусть и с большим трудом, и с тяжелыми материальными потерями, и в обстановке официальной обструкции и гонений как на уезжавших, так и на остающихся) покидать страну. Так, в пьесе упоминается, что майор Пынчик, самый можно сказать ортодоксальный советский патриот, тоже выехал из СССР. (Злота (тихо). Про Пынчик нельзя говорить, он уехал в Израиль со всеми детьми… Когда ты его видел на Рузиной свадьбе, после фронт он был майор… А потом он уже был полковник и в Риге имел хорошая квартира. Так он все бросил и куда-то поехал…) Т.е. какой-то слом, перебитый хребет размеренной жизни «Бердичева» фиксируется Горенштейном даже не финале. И «обломки библейских плит» уходят под воду на протяжении почти всей пьесы…

И вот за такую пьесу берется молодой режиссер. Не разу не испытавший на своей шкуре даже невинного «и вечно-то они сидят…» И он запросто ставит по сути Библию, еврейскую Тору – «Бердичев» — как… телефонную книгу. Как пьесу из жизни диких пчел в бразильской сельве. Как сказание о Балашихе или Подлипках. Ну, это я для красного словца сказал. Хотя… Талантливый постановщик — и не еврей, и не в теме, и далек от советских реалий…
Как при таком раскладе справиться с такой сложной задачей? И из этого цугцванга Никита Кобелев выходит единственно возможным способом.
Вот, что он сам говорит: «Для меня это очень интимная история, как это ни странно. Для меня это семейная история. Как люди существуют вместе на протяжении долгого времени… Вот за этим моментом мы пытаемся проследить, пытаемся жизнь ухватить в этом ключе: обыденную, может быть, совсем непримечательную, интимную, камерную, по-своему удивительную…» Режиссер – реалист и практик. Многопудовую штангу (перегруженную теми самыми библейскими плитами и советской житейско-идеологической фанерной атрибутикой) он поднимать не стал. Убрал самые тяжелые «блины» и представил публике «Бердичев-лайт».

Итак, режиссерский ключ – понятен. Перед нами семейная сага. Спектакль–роман. Долгая дорога по берегу Гнилопяти (река, на которой стоит Бердичев). Жизнь там долгая, неспешная (продолжительность спектакля – 3 часа 50 минут). Кстати, что-то я вообще не припоминаю в московском и не московском репертуаре постановок, сценическое действие которых растягивалось бы на 30 лет. (Что опять же указывает скорее на сериально-сценарную основу «Бердичева».) Поэтому уже само по себе выдержать и справиться с многофигурным романным форматом – большая заслуга Н.Кобелева.

Семейные скандалы (68 штук), свадьба, обеды и чаепития, визиты родственников, конфликты и драки, визиты заказчиц на примерку, ломание стен, утренняя гимнастика, телефонные разговоры по межгороду с Житомиром, пожар, сбор подписей в защиту патриотов Испании… И все-все события спектакля будут вертеться вокруг двух сестер. О, какие это сестры!

Рахиль Капцан-Луцкая – первая главная роль в Маяковке Татьяны Орловой. Роль яркая, гротескная, резкая и колючая. Просто невозможно забыть, как актриса говорит самую «хитовую» фразу своей героини: «От так, как я держу руку, так я тебе войду в лицо». Рухл — взрывная, вулканического темперамента, всегда готовая «рвать и метать» и броситься на защиту своих двух дочек, своего крова. Оторопь берет от такого напора и напряжения, но потом понимаешь, что такое решение – единственно возможное исходя из режиссерской концепции «Бердичева». С середины первого действия, когда, наконец, актриса «выговаривается» — избавляется от огромного массива текста необходимого и для того, чтобы представить героиню публике и для того, чтобы все хоть немного разобрались в хитросплетениях ее жизненных и бытовых обстоятельств и связей, Татьяна Орлова начинает цепко держать действие, властвовать на сцене. И практически любой микроэпизод с ее участием заканчивается аплодисментами и смехом.

И все же… И все же смущает прямолинейность и однолинейность (одноплановость) персонажа. Эдакая высоковольтная линия передач, напролом идущая сквозь все психологические дебри затхлого бердичевского болота. Уж слишком черно-белое кино. И, вы будет смеяться, мне здесь мешает то, что Татьяна Александровна – не еврейка. Для постижения Арбата – нужно арбатство в крови, для постижения Рахиль Капцан – еврейство. Той Капцан, что так детально (и замечу – безжалостно, до какого-то физически ощущаемого авторского неприятия) выписана Горенштейном, но заметно огрублена Кобелевым. А ведь она и коммунистка, и доносчица (сцена с Вшиволдиной), и хотя любит свою сестру, но на протяжении всех тридцати лет ее обкрадывает (сцены первая и последняя), и сутяжница и даже, классика жанра, «старуха-процентщица» («иногда она мне /Рахиль – Злоте/ одалживает деньги и хочет заработать на своих собственных деньгах…»). Она очень разная. Поэтому мне не хватает оттенков и переливов в этом только издалека однотонном женском «бердичевском антраците». Мне не хватает гибких красок и мягких граней. Уж больно на одной ноте сделана роль. Причем иногда — с явным перебором, будто перед нами не Рахиль Капцан, а какая-нибудь Авдотья Никитична из знаменитого дуэта Тонкова-Владимирова. Понятно, что эти мои упреки – режиссеру, а не актрисе.

А вот Злота – Татьяна Аугшкап меня поразила. Какое-то неслыханное растворение в образе. Это просто «Песнь песней». Милейшая тетушка, превращающаяся в бабушку с невероятным артистизмом, естественностью, душевной грустью. И с удивительной мелодикой образа, когда слова практически не нужны, когда озвучиваются все душевные движения – и появляются фирменные Злотины причитания и вздохи-охи, и плачь как вздрагивающий колокольчик, и односложные присказки-присловья за каждой фразой. И весь этот напевный, нежно-кошачий звуковой ряд и птичье чириканье прочнейшим образом связаны с человеческой драмой несчастной одинокой тетки с больными ногами, оставшейся без семьи, навсегда привязанной к коварной сестре, и вынужденной добывать себе деньги на пропитание тяжелым трудом частной портнихи. Вот уж где судьба советского человека дана в полный рост, с той самой покорностью и терпением, воспитанными годами несвободы и страха. И если вы хотите понять, что такое «хомо советикус» во всей полноте человеческой судьбы с бесконечно сваливающимися на голову несчастьями, забитостью, униженностью и при этом с радостным и светлым взглядом на мир, на свое будущее – идите и смотрите Татьяну Аугшап. Это ручная работа – актерское фаберже.

В новой Маяковке (с мая 2011) только две роли пробили в моем циничном театральном сердце дыры размером с футбольный мяч. Это Евгения Симонова в «Августе» (конечно же, Евгения Павловна переиграла Мэрил Стрип, для меня это очевидно!) и Татьяна Аугшкап в Бердичеве. Слава героям!

Возвращаясь к главному. Терпим ли такой подход? Сузить амбразуру до крыжовенного варенья? Свести все богатство содержания «Бердичева» к тихому угасанию двух бабок и оскудению их рода, распыления его на атомы в израильских и американских «воздусях»? Не получается ли в результате какая-то безобидная «Свадьба с вареньем»? Ведь изъятие «еврейского вопроса» Н.Кобелев дополняет и полной отставкой Софьи Власьевны (советской власти), т.е. вымарывает или сокращает общественно-значимые сцены политического и идеологического звучания. Так, полностью исключается из спектакля важнейшая сцена на бульваре на 9 мая, многие политические реплики («Я еще помню, как писали в газете: Ленин, Троцкий, Луначарский строят мир по-пролетарски…») и «советские» разговоры («А Ленин тащил из карманов куски хлеба и ел их… Кабинет у Ленина был красивый, но что было в этом кабинете? Он и кошка. Когда Ленин лежал больной, так Крупская читала ему детские сказки…»), урезается сцена вокруг Венгерского мятежа 1956 года и т.д. и т.п. Хорошо ли получается в результате? По-моему, не очень. Но как бы режиссер не гнал в дверь «кино и немцев» – евреев и политику, они все равно влезают в окно, не могут не влезть – иначе от авторского замысла в спектакле вообще ничего не останется.

Самое неприятное в такой ситуации, самое обидное, что в результате такой вивисекции, когда из тела «Бердичева» вырывают огромные куски дымящегося совестью автора «мяса», на первый план выходят сюжеты побочные, боковые ветви подменяют ствол, гарнир становится основным блюдом.
Незаслуженно большое место в спектакле начинают занимать борьба с соседом Бронфенмахером, огромной и неповоротливой выглядит сцена свадьбы, осложненная неожиданным (у Горенштейна все логично, но опять же сказались проклятые сокращения) самоубийством соседки, и уж совсем непростительно длинной оказывается сцена с утренней гимнастикой Мили и ее продолжение (семейный альбом и т.д.).

И вот, если не тянуть-вытягивать эту тему Бердичева-Атлантиды, уходящего под воду, то совершенно непонятным, дидактичным и мертвым оказывается финал. Не удивительно, что его пришлось несколько раз переделывать (причем уже после показа на зрителях, после премьеры!). Да, слова Горенштейна в финале — исключительной художественной силы и прозорливости. Но драматургически они ничтожны – такая декламация никак у автора не поддерживается действием. Поэтому и выглядят они таким дешевым моральным бантиком. И опять нельзя не признать, что Никита Кобелев вновь, может быть тоже единственно возможным способом, находит выход из тупика. Он длинной вереницей выводит на сцену вместе с двумя многословными «риторами» – Вилей и Овечкисом – все тени, все призраки «Бердичева» — почти всех персонажей этого спектакля. И сцена вновь наполняется смыслом, вновь начинается театр, а не лекция-проповедь-исповедь. А ведь первоначально речь шла даже о полном изъятии этого эпизода. Но режиссер отстоял эту сцену, отстоял, потому что правильно решил!

Кого бы еще хотелось непременно отметить в этом спектакле. Конечно, Елену Мольченко. Вшиволдина, Деля, Быля Шнеур – три (!) ее персонажа, но какие же они разные! Одна – властная, другая – томная, третья – прилипчивая, «как мокрая рубашка к заднице». Сильно и убедительно сыграно, несмотря на минимализм средств.

Игорь Марычев /Сумер/ — местный философ, «бердичевский Вольтер». Как просто и с какой исключительно точно найденной «земной» интонацией ведет он свою роль. У его героя потеряно все, кроме мудрой неспешности фаталиста. Все почти четыре часа действия он словно не верит, что жив. Так и кажется, что ему лет тридцать назад объявили об отмене смертной казни и выпустили на свободу, а он внутренне так и не освободился от груза этого приговора.

Зоя Кайдановская /Рузя/. Не забыть, никогда не забыть мне сцену у зеркала! Когда растолстевшая, с давно развеявшимися девичьими мечтами женщина — мать и жена, а не глупенькая школьница, которой она была, казалось бы, совсем недавно, кружится у зеркала вместе со своим подвенечным платьем… Изумительно точно прочерченный путь от наивной мечтательницы до несчастной подкаблучницы. Этот созданный актрисой образ я бы назвал «выдыхающимися духами». Когда восторженный аромат васильков постепенно сменяет густой запах семейных щей.

Дмитрий Прокофьев /Бронфенмахер/. Замечательный образ сильного «сорняка». Такой человеческий борщевик. Активный, но несчастный, ненужный и вредный. И до сих пор, как и тогда, именно такими людьми заполнены все «горкомхозы». А уж сцена на кровати вместе с Рахилью и Злотой (сцена, замечу, целиком режиссерская) это просто премия «Чайка» в номинации «Некоторые любят погорячее», жаль, что ее больше нет.

Максим Глебов /Сергей Бойко, Толик/. Так и не понял, как этому актеру удалось создать настолько отвратительный образ русского – «гоя». А их тут даже целых два. Толик просто на редкость мерзкий тип – при том, что все вроде бы сделано актером для того, чтобы его герой нравился. Роль от противного – и какой результат!

Такая вот перделемешка. Слова у меня, конечно, есть про всех, но рука колоть устала…

Что ж, спектакль в целом получился. Сыроват, конечно, местами не проработан, с плохим вторым планом, в чем-то несправедливо оскопленный, слишком «забытовленный», затянутый, но – хороший! Полноценный театральный блокбастер – по размаху, временному охвату и многофигурности. Других подобных спектаклей в Москве просто нет. Но сказать все же режиссеру «и вечно-то они сидят» пока не за что.

А теперь послесловие и одновременно финал-апофеоз. Даже лучше так – опофеоз.

Заглянул я тут в историю Бердичева. И все понял. И про Российскую империю, и про СССР и про Россию и даже про Украину (Бердичев – районный центр Житомирской области Украины).

Посмотрите внимательно на эти цифры. Внимательно.
Динамика численности населения Бердичева за последние 106 лет (в тыс. чел.).

1907 – 55 000
1910 – 66 000
1923 – 43 715
1932 – 55 600
1939 – 66 306
1957 – 49 000
1962 – 57 000
1981 – 82 000
2013 – 78 518

Помните, как заканчивается фильм «Город Зеро» Карена Шахназарова? А этот город – просто развернутая метафора СССР. «Бегите!» — говорит кто-то главному герою, которого играет Леонид Филатов. И тот через чертополох и буераки бросается наутек.

Вот и я хочу сказать всем вам, дорогие друзья, – БЕГИТЕ! Из Бердичева, Воронежа или Благовещенска, из всех вымирающих городов. Бегите куда глаза глядят – в Европу, Америку, Китай. Ибо не сейчас, так завтра, не вы, так ваши дети или внуки здесь погублены будут.
Вот таким «Последним днем Помпеи» когда-нибудь будет «Бердичев» Ф. Горенштейна в одной из следующих постановок.

______________________________________________________________________________
1. И что интересно, во всем, как всегда, оказались в первую очередь виноваты деятели театра и театральные критики в особенности. «В театральной критике сложилась антипатриотическая группа последышей буржуазного эстетства, которая проникает в нашу печать и наиболее развязно орудует на страницах журнала «Театр» и газеты «Советское искусство». Эти критики утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее движение вперед. Им чуждо чувство национальной советской гордости». «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Редакционная статья «Правды». 28.01.1949.

Все фото — с сайта театра

Читать оригинальную запись

Читайте также: