«Кант» М.Ивашкявичюса в театре им. В.Маяковского, реж. Миндаугас Карбаускис

Год назад в Вильнюсе, когда я смотрел «Изгнание» Ивашкявичюса в Литовском национальном театре (почти шесть часов на языке, которым я не владею, между прочим), мне говорили: Ивашкявичюс — хороший драматург, когда его ставит хороший режиссер, а когда не очень хороший — то он и драматург так себе. Я думаю, во-первых, что это относится ко всем драматургам без исключения, к Шекспиру и Чехову в том числе (не говоря уже про Мольера и Островского, по поводу которых лично я и впрямь имею некоторые сомнения), а во-вторых, к Ивашкявичюсу — в меньшей степени, поскольку драматург он среди ныне живущих — самый перворазрядный, я бы сказал — «литовский Стоппард», но само по себе сравнение с лучшим театральным писателем современности уже Ивашкявичюса несколько принижает — и незаслуженно. Я видел пьесы Ивашкявичюса и не в самых удачных постановках — все равно было понятно, что материал отличный, просто режиссер, актеры, художники, театр в целом (тем более если это русскоязычный театр, будь то Москва или Хабаровск) не справились с задачей. Про «Канта» никто не скажет, что Карбаускис с задачей не справился — да и с чего бы? Хотя я бы не переоценивал и пьесу. «Кант» — превосходно выстроенная драматургически «разговорная» комедия, где внешнего действия — минимум, а все содержание — в диалогах, в репликах, в отдельных ярких, афористичных фразах, нередко разрастающихся в лейтмотивы, которые, в свою очередь, образуют сложную систему. В этом смысле «Кант» чем-то напоминает другой опус Ивашкявичюса — «Мистрас», блестяще реализованный Туминасом в родном Вильнюсском Малом театре и однажды (то есть дважды в один прекрасный момент) показанный в Москве.

Как и в «Мистрасе», герои «Канта» — исторические лица, среди которых выделяется лицо, чье имя вынесено в заглавие. За столом у Канта собрались его приятели, видные деятели городской общины. Собрались, чтоб отдохнуть от дел: не говорить о профессии — первое требование за столом. Но коль скоро профессия хозяина — философия, она связана со всем сущим в этом мире, то и разговор, касается ли он размеров яиц (куриных и не только), соленых анекдотов (морских и сухопутных) и чего только не — все равно выводит на фундаментальные категории. Первейшая из которых — время. В доме Канта престранно ведут себя часы — то стоят, то идут. Но ведь и время — престранная штука. Оно «вращается», и порой события разных эпох, циклов, периодов входят друг с другом в резонанс. Сценография Сергея Бархина материализует принцип наглядно: пространство вписано в красный шестигранник, действо разыгрывается на крошечном пятачке вокруг стола, а по периметру его опоясывают четыре ряда зрительских трибун. Поскольку выгородка расположена на сцене, стол Канта имеет возможность вращаться благодаря ставшему особенно знаменитым после «Талантов и поклонников» поворотному кругу (на котором и я с удовольствием пару раз прокатился в день празднования 90-летия театра). Условность сценографии контрастирует с нарочито «старинными» костюмами и париками персонажей.

Михаил Филиппов в роли Канта и друзья философа (Игорь Костолевский, Виктор Запорожский и др.) ведут диалоги сродни платоновским, при этом, как водится, выпивают. Подливает им слуга Мартин, тоже пристрастный к алкоголю (Анатолий Лобоцкий с Михаилом Филипповым уже составляют стабильную пару в амплуа «слуга и господин» после «Пунтилы», и тема та же). На пороге дома философа появляется юная гостья из Шотландии, желающая надписать у автора издание «Критики чистого разума» — и становится желанной «темой» беседы — собравшиеся с удовольствием и не без вожделения желают ее «обдискутировать». Помимо приезжей, говорящей с акцентом девушки, в разговор вмешиваются монашки — сестры (в лице героини Светланы Немоляевой и ее спутницы) требуют вернуть назад в монастырский курятник похищенного Мартином английского петуха-производителя.

Немцы и британцы, мужчины и женщины, старики и молодые, наконец, люди и куры — на параллелях этих противопоставлений играет Ивашкявичюс. Нередко заигрывается — многие остроты звучат как эстрадные репризы ради красного словца, неоправданно замедляют ритм, мало что предлагая взамен, хотя столько, как на «Канте», лично я давно от души не смеялся, это чистая правда, без критики (и без разума). С другой стороны, главная тема и основная категория пьесы — время и его природа — мне чрезвычайно интересна, а у Ивашкявичюса она осмыслена на редкость глубоко и захватывающе: действие постоянно возвращается к случаю с Мартином, которого чуть было не убил русский во время Семилетней войны, но перед дулом мушкетона Мартин вспомнил свою жизнь и как его возлюбленная просила его не уходить — и не ушел, эта просьба из прошлого, пережитая в настоящем, сработала. Ивашкявичюс ни разу не уходит и в откровенный абсурд, ни в явную фантастику, но постоянно балансирует на грани. А Карбаускис многословную «разговорную» пьесу решает настолько тонко и легко, что в ней обнаруживается, помимо интеллектуальной и словесной игры, также и юношеская восторженность, и стариковская печаль, и т.д., и все сыграно, несмотря на иронические в целом интонации, искренне, вплоть до энтузиазма монашек-куроводов. И еще очень кстати оказался, после трех с половиной часов наблюдения за выпивающим философом, фуршет, где, кстати, в отличие от дома Канта, давали не только вино, но и водку с коньяком, и коктейли.

Читать оригинальную запись

Читайте также: