Миндаугас Карбаускис. «Кант». Пьеса Мариуса Ивашкявичуса. Театр им. Маяковского

Кант - театр им.Вл.Маяковского

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, начну-ка вот с чего. Мон-ти-ров-щи-ки!!! Вот на этом месте ………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… будут фамилии всех монтов, соорудивших эту пирамиду Хеопса. Обещаю! Если директор театра не поможет, то лично прокрадусь ночью на сцену и перепишу всех поименно.

Когда поднимаешься на сцену, чтобы зайти в декорацию Сергея Бархина, понимаешь – придумано здорово. Сооружена настоящая ленинская аудитория МГУ, построен колоссальный амфитеатр, где в древности могли бы сражаться гладиаторы, а сейчас где-нибудь в Испании проводились бы корриды. И все это появилось на сцене всего за несколько часов! Знаете, есть такие компании, которые обязуются построить домик на даче за один день? А строят, на самом деле, пол-лета. А тут – пожалуйста. Придумано хорошо – но ведь это еще надо было построить! Собрать! И запустить зрителей, чтобы они с четвертого ряда не навернулись! А потом разобрать – завтра другой спектакль. А потом собрать. А потом ра… Это вам не факелом по сусекам. Это работать надо – тяжело и долго. Поэтому — слава монтировщикам!

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом замечу: да, не ставит перед собой Миндаугас Карбаускис легких задач. И тяжелых не ставит. А сразу взваливает на свои плечи, плечи актеров и зрителей неимоверно тяжелый, практически неподъемный груз. Чувствуешь себя на спектакле немножко бурлаком на Волге – какие уж тут игрушки и пуховые подстилки: «это новогодняя сказка» (Михаил Филиппов), «умная комедия» (Миндаугас Карбаускис). Не верьте! Вполне себе философское рассуждение о человека, о его месте в этом мире. Там сразу же попадаешь в переплет «Критики чистого разума». И понеслась карусель, где уже не понимаешь что к чему, кто куда, где, куда и зачем, что там действительно есть, что вспомнилось по аналогии, а что приснилось:

Шестигранник, эзотерики, масоны. Кроваво-красный цвет. Чужой мир, далекий век. Гегель. Кант. Шлегель. Фейербах. Шопенгауэр. Вещь в себе. Что-то там внутри, а что-то над головой. Как учит нас Лепаж в «Театре Наций»: «В XXI веке театр должен бороться с гравитацией». Вот-вот – гравитация. И этот, как его…

Пространственно-временной континуум!
Пространственно-временной континуум!
Пространственно-временной континуум!

Этот проклятый континуум никак не выходит из головы. И пространство в «Канте» удивительное — постоянно отлетающее ввысь, особенно если его не придерживать: того и гляди – то стол упорхнет, а то и сама комната выстрелит в космос. И время здесь – не то остановившиеся, притаившиеся, не то растянутое как резинка. Вроде бы мир в «Канте» замер. И всё вроде бы хорошо, да что-то нехорошо. «Что-то мне тревожно – слишком все спокойно», — говорит Иоганн Щульц (Игорь Костолевский). Да и время действия и обстановка на Приценссинштрассе настораживают: где-то за окном ноябрь – тихий и теплый, но птицы не улетают на юг и даже яблоки не опадают с веток. Что-то здесь действительно не так.

Вот это предчувствие будущего апокалипсиса буквально висит в воздухе. Мир скоро провалится в тартарары, земля разверзнется, откроются адские бездны, но пока – тихо. Философ, его друзья и слуга будут три часа разговоры разговаривать. И за это время, как ни странно, вместо того, чтобы их возненавидеть, мы их полюбим. Эти люди окажутся совсем не нашенской выделки и породы, эти люди словно заглянули к нам из XVIII века.

Когда я выходил из зала, сзади кто-то доказывал кому-то: «Пойми, Карбаускис противостоит всей этой вакханалии в театре, всей этой катавасии, бесовству. Спокойно делает свое дело, держит марку старого-доброго театра!»

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, скажу: это действительно старый и добрый. И психологический. Психологичней уже некуда. Психика, вывернутая мехом наружу. А кроме того, перед нами идеальный ансамбль, где каждое соло поддерживается безукоризненным бэк-вокалом, где все актеры постоянно в работе – нет моментов проходных, им некогда расслабиться, они, как монтировщики душ, тоже не имеют права на ошибку, иначе вся эта кантилена, душевно-сценическая конструкция, чуть-чуть оторвавшаяся от земли, рухнет на землю и погребет под собой и замысел и режиссерскую работу.

У Владимира Друка есть такое стихотворение:

Летела швабра.
Мама! – спросил Коля. —
А разве швабры летают?
Нет, конечно, — ответила мама.
И швабра упала.

И этот спектакль – летит! Леееееееееееееетттттииииииииииииииит! Парит! Вдохновение, талант и мастерство достигают в «Канте» такой концентрации, что это волевое усилие (которого в спектакле Кант постоянно добивается от одного из своих собеседников – Иоганна Шефнера (Виктор Запорожский)) буквально на твоих глазах материализуется и на все три часа поднимает спектакль в воздух! И поэтому стоит лишь кому-то на самую каплю сбавить, чуть отвлечься – и «Кант» рухнет. От актеров этот спектакль требует невозможного, неслыханного. И они – справляются!

Мне этот спектакль напомнил мхатовский «Соло для часов с боем» Заградника в постановке Ефремова. Филигранная работа, выверенность каждой интонации, жеста, мизансцены. Героями начинаешь любоваться с момента их появления на сцене: вот они выходят, замирают перед накрытым столом и… Как по-разному они стоят, как по-разному смотрят… Поводят носом, присматриваются, примериваются. Эта статичная сцена – уже маленький шедевр. И собственно, весь спектакль на этом уровне. Разве что вместо петельки-крючочков – шайбочки-болтики. Психологические костюмчики сидят идеально, все скроено/сшито, все скрепы в своих пазах.

XVIII век – век Просвещения. Именно так – с большой буквы. А Просвещение, как писал Кант – «это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». И все персонажи перед нами – несмотря на кажущуюся взрослость – еще подростки, еще наивные и чистые сердцем юноши, прекрасные человеческие «щенки»: чересчур наивные, неуклюжие, доверчивые. Даже Кант в исполнении Михаила Филиппова. Он хочет казаться строгим, а идет на поводу своего слуги. И этот хвост, который виляет собакой – Мартин (Анатолий Лобоцкий), такой же философ, как и его хозяин, только – навыворот. (Такой союз слуги-хозяина нам привычен со времен гончаровского «Обломова». Единственно, что смущает, это второй подряд спектакль, в котором Филиппов-Лобоцкий играют хозяина-слугу. Особенно начинаешь переживать за Анатолия Анатольевича – не станет ли он таким вечным слугой, как Ульянов был вечным Жуковым…)

Особенно «найден» характер у персонажа Андриенко – судьи Иоганна Вигилянтия: «судейское» у него в крови, он спорщик, полемист, с поразительным смехом прямо из 18 века, с политической линией – повсюду видит козни британцев и американцев, которые хотят разрушить его патриархальную Германию (ах, какой намек!). А его постоянная виртуозная пикировка с полицмейстером Шефнером? Блестяще сделанная роль! И здесь нельзя не сказать о переводчике – Георгии Ефремове, умело передавшим непрерывную словесную игру и каламбуры, настоящую филологическую роскошь пьесы Ивашкявичуса.
Хвалить же Игоря Костолевского – смешно. Мастер всегда остается мастером.
Единственный не получившийся характер — Йоэль (Юрий Коренев), личный врач Канта. Но здесь нет вины актера – здесь просто отсутствует необходимый драматургический материал.

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, надо сказать и о пьесе Мариуса Ивашкявичуса. Вот буквально сегодня прочитал в интернете: «Ивашкявичус – лучший драматург Европы». А вот что он сам пишет о своей в пьесе в своеобразной преамбуле: «Исследовать разум разумом почти то же самое, что уколоть иглою ту же иглу». И поэтому сразу же возникает вопрос: насколько эта пьеса с явственным метафизическим духом, пьеса-погружение, где присутствует «Высший Вселенский Взор» открывается лишь одним, хотя и сложнейшим, психологическим ключом традиционного театра? Может быть, такое решение оставляет что-то за бортом? Таинственная мистическая суть пьесы, пропитанная идеями эзотеризма, требует, видимо, выходов и на какие-то новые, неосвоенные, а возможно и радикальные театральные практики. И мне кажется, надеюсь, что я ошибаюсь, что в чем-то содержание пьесы осталось не до конца раскрытым…

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, именно на «Канте» мне стала очевидной одна важная вещь. Кант – это сам Карбаускис. Это спектакль про себя. Вот такой у нас худрук Маяковки – нравится это кому-то или нет. Сдержанный, закрытый, холодноватый режиссер-философ. Скорее физик, чем лирик. Патологоанатом нежели терапевт. Одним словом – «немчура проклятая». (Предупреждение! На 99% всё выше сказанное в этом абзаце шутка, не надо все воспринимать всерьез, а надо – делить на десять. Просто вот так, гиперболизируя, я пытаюсь — прежде всего для самого себя – вникнуть в натуру нашего выдающегося и необыкновенно одаренного режиссера.)

И когда смотришь «Канта» и видишь эти парики и букли, понимаешь, что его режиссер — отчасти жестокосердный Павел I, распорядившийся когда-то отправить целый полк прямиком с парадного плаца в Сибирь. Только здесь этот полк – актеры, которых строевым шагом (тянуть носок! смотреть в глаза! оценочки давать!) отправили в Кенигсберг, на родину Канта. Что ж, актеры добрались, успех очевиден, но… птичку жалко.

А вот когда птичку выпускают на волю и рождаются лучшие сцены спектакля. Вот перед нами застегнутые на все крючки, закрытые с ног до головы монашескими одеяниями сестры милосердия — Фредерика-Ребекка (Вера Панфилова) и Анна-Регина (Светлана Немоляева). И в какой-то момент – потому что ничто человеческое не чуждо даже монахам – персонаж Немоляевой снимает головной убор и… И Светлана Владимировна, взмахнув своими божественными блондинистыми шикарными волосами, так проходит по сцене – эротично, с вызовом, возвышенно, с таким чувством запрятанного когда-то в глухую келью чувством собственного достоинства, что тебя будто пронизывает видение всей ее долгой жизни, отданной Богу, но тем не менее с теплящейся надеждой на женское счастье… И здесь Немоляева даже переигрывает свою молоденькую коллегу, у которой, казалось бы, больше шансов очаровать публику. А вот и нет!

Слишком мало по мне воли в этом спектакле, мало российской слякоти, неустройства, безалаберности, никчемности, малодушия, переходящего в высокодушие. Ну да, Кант. Чего вы хотели. Стройся!

И вот только яблоки, наливные яблоки, с грохотом обрушивающиеся где-то в саду Канта в финале спектакля, — такие наши, родные, любимые. Однако звук этот – тревожный, звук-предвестник наступающих катастроф…

А теперь о личном. О девочках. У меня в театре Маяковского есть несколько любимых молодых актрис. Назову лишь несколько: Дарья Хорошилова, Наталья Палагушкина, Ольга Ергина, Анна-Анастасия Романова, Полина Лазарева, Юлия Самойленко, Мария Фортунатова, Нина Щеголева. Прекрасны ли участвующие в этом спектакле и только-только принятые в труппу Юлия Соломатина и Вера Панфилова? Прекрасны. Но почему же, почему не… Для меня – загадка.

А вот теперь я от души поздравляю весь коллектив создателей «Канта» с большим успехом. У вас получился замечательный спектакль. Спектакль – драгоценная шкатулка, спектакль – золотые часы, спектакль – волшебный механизм, спектакль – сверхглубокая исследовательская скважина, помогающая всем нам понять природу человека.

Читать оригинальную запись

Читайте также: