«Три сестры», Лев Додин МДТ — Театр Европы

Почему Додин не стал сокращать Чехова? Странно даже. Почему вообще, кстати, по отношению именно к драматургии Чехова такое уникально пиететное отношение к тексту? В результате, спектакль Додина поразительно для такого мастера небрежен, полон просто проговариваемого/пробалтываемого текста, режиссеру не нужного.

Дом Прозоровых с торчащими глазницами наползает на нас, светлая блузка Ирины лишь подчеркивает черноту юбки. В споре Тузенбаха и Вершинина прав барон. Жизнь всегда останется такой, ничего не изменилось за 100 лет и ничего не изменится еще за 100. Разговоры о любви — прекраснодушный бред. Если впереди ничего — почему не прокатиться с Протопоповым. Москва — это смерть, никакой другой Москвы нет. В ожидании этой смерти каждый сам за себя, малодушные забалтывают ее ожидание как могут, смелые прямо зовут ее.

Нужные реплики выстреливают в зал и производят сильное впечатление, но ненужных, противоречащих концепции и оттого как бы валяющихся в пыли слишком много. Движение слишком однообразно, чтобы смотреть спектакль без значительных промежутков скуки.

Спектакль весь как бы разбросан, полон мало связанных слов, жестов и иногда поступков, отдельность которых друг от друга оставляет мало шансов разобраться в общей картине, заставляя удовлетвориться несколькими сильными и действительно важными для режиссера сценами.

Эти переходы от жестко выстроенных вещей к пустому говорению текста создают необычно много комических эффектов, заставляющих, особенно поначалу, думать, что и «Три сестры» Антон Павлович мог бы квалифицировать, как комедию.

Трудно, кстати, после «Идеального мужа» Богомолова слушать разговоры трех сестер и их гостей о труде. Богомолов не оставил этой высокопарной риторике ни одного шанса и интонации его «трех сестер» звучат в голове. Впрочем, никогда еще на моей памяти пустота этих разговоров, их умозрительность, оторванная от реальности пошлость не были такими внятными в самой чеховской пьесе, как в постановке Додина. Однако эти разговоры первого акта у Додина жестко связываются с реальностью — например, хотя бы, акта второго. Стоило Ирине пойти работать, как выяснилось, что это не то (ну точь-в-точь героиня божественной Кейт Бланшетт из последнего «Жасмина» Вуди Аллена, снятого с вольным использованием сюжетных ходов «Трамвая «Желание»»). Мечтавшая об труде Ирина, через несколько месяцев работы, обхамит даму, у которой умер сын. И раскаяния героиня Елизаветы Боярской не испытывает — не мы такие, жизнь такая.

Важно лишь понять, скоро ли она кончится. Потому что на перемены в ней рассчитывать не приходится.

Читать оригинальную запись

Читайте также: