Спектакль или читка?

«Класс Бенто Бончева» Максима Курочкина в Саратовском театре драмы. Постановка Михаила Угарова.

На Малой сцене Саратовского академического театра драмы им. И.А. Слонова в конце зимы состоялась премьера долгожданного и, как казалось, заранее обреченного на скандальность спектакля. Это постановка режиссёра Михаила Угарова по пьесе драматурга Максима Курочкина «Класс Бенто Бончева». И режиссёр, и драматург уже давно приобрели известность в театральном сообществе как смелые экспериментаторы и от премьеры ждали, по меньшей мере, «пощёчины общественному вкусу». Выпуск спектакля откладывался с осени прошлого года, и попасть на первый показ 21 февраля 2013 и последующие спектакли было невозможно, даже несмотря на неожиданно высокую для Саратова цену билетов (500р.) и неожиданно позднее время начала (21:00). Но уже через пару месяцев, в конце весны, ажиотаж зрителей к новому спектаклю заметно упал, а скандал затих, не начавшись.

Сразу после премьеры по сарафанному радио ещё можно было услышать редкие возмущенные упоминания о «стыдобе» и голых артистах, но и они быстро стихли. Постановка вышла неожиданно скучной, не оправдавшей возложенных на неё ожиданий даже в плане той же самой непристойности, а самое главное — в плане соприкосновения двух самобытных явлений современного театра — режиссёра (а также человека многих других театральных профессий) Михаила Угарова и драматурга Максима Курочкина.

Больше всего спектакль Угарова напоминает лабораторную читку. Декораций никаких, как говорил когда-то о своём спектакле Треплев у Чехова — да только и вид на озеро или горизонт за ними не открывается. Действие идёт в абсолютно пустом пространстве огороженной со всех сторон Малой сцены театра драмы: на полу глянцевое чёрное покрытие, на которое билетеры отчаянно умоляют не наступать при входе в зал, в глубине — однотонный светлый задник. По бокам сцену обрамляют родные чёрные стены и четыре узких, длинных, прозрачных и оттого едва заметных баннера (художник-постановщик Александр Соломин). Если бы не всегда стоявшие на переднем плане сцены три колонны, получился бы идеальный класс для занятий танцами. Но для танцзала ещё нужны зеркала… Постойте, перед началом спектакля на заднике зрители действительно могут увидеть своё изображение — их снимает камера, открыто висящая среди ощетинившихся в зал осветительных приборов. Изображение с камеры транслируется на задник. Это послание залу никак в спектакле не комментируется и не раскрывается — уж не для того ли это сделано, чтобы уличить виновных в хождении по глянцевому полу?

Костюмы артистов такие же обезличенные и неинформативные. Словно актёры собрались на первую читку в своей повседневной одежде, потому что режиссёра не видели ещё, да и пьесу прочитали не все. Что, с другой стороны, дорогого стоит — попадание в каждого артиста довольно точное.

Одним словом, даже приблизительно угадать, о чем спектакль по оформлению (или фотографиям, например) совершенно невозможно. Предлагаемые обстоятельства могут быть совершенно любые. Но дело в том, что в пьесе они довольно необычные и очень значимые. Как результат — по просьбе драматурга один из актёров (он же художественный руководитель театра Григорий Аредаков) перед началом спектакля доносит до зала «вводную», читает прямо по бумажке, как это вынуждено делается на многих лабораторных читках из-за отсутствия декораций и времени.
«Вводная» заключается в следующем: действие происходит в далеком будущем, когда прогресс науки и медицины открыл миру более сотни различных способов размножения, никак не привязанных к полу. Когда, зайдя в супермаркет, можно остановиться и раздумывать у торговых автоматов, что же купить – жевачку или ребенка. Любовь и секс в таком обществе стали просто понятиями из древних мифов, отмершими рудиментами исчезнувшей культуры, ритуальными метафорами, которым к тому же отказывают даже в исторической «реальности». Считается, что это просто плоды воображения древних людей, и «описанного в памятниках» полового влечения никогда не существовало в обществе. Как не было, по мнению нашей официальной науки изгнания из Рая, Атлантиды, гермафродитов Платона или Вавилонской башни. Впрочем, из дальнейшего развития действия мы узнаем, что, как и сегодня, находятся всё-таки отдельные ученые, уверенные в реальности мифа и ищущие доказательства его существования. Таким ученым когда-то был профессор Тирс, он издавал монографии, ездил в экспедиции в джунгли в поисках затерявшихся во времени индейских племен. Но вера Тирса в любовь была поколеблена его лучшим учеником Бенто Бончевым, последовательно опровергнувшим все имеющиеся у профессора доводы. Он заменяет постепенно спивающегося профессора на лекциях, и курс «Истории» половой морали древности превращается в курс её же «Критики». У Бенто также появляется лучшая ученица — девушка по имени Санди. Бенто встречается с ней ещё до того, как становится преподавателем, она случайно пристёгивает свой велосипед не к решетке, а к раме его велосипеда. Тогда Бенто её почти не запоминает, но со временем благодаря общему убеждению в нереальности любви, они сближаются.

Яркая история и обстоятельства, в которых она разыгрывается, на контрасте с нейтрально-равнодушным оформлением сцены (обстановку, настроение и деление сцен вполне успешно создает на сцене только световой рисунок, художник по свету – Алексей Наумов) делают главным героем спектакля текст пьесы Максима Курочника, что вполне традиционно как раз для читки.

Режиссёр словно намеренно самоустраняется из спектакля, уступая место драматургу: мизансцены выстроены очень «функционально», они просто помогают свету разграничить пустое пространство сцены: вот улица — мы встали вдоль движения людского потока, вот аудитория — садимся вокруг учителя, а это пикник — делимся на группки и свободно рассаживаемся по сцене.

Игра актёров, особенно молодых, подчеркнуто безэмоциональна, словно не только любовь, но и все чувства ушли из этого мира. Несколько отличаются на их фоне «корифеи» театра драмы — нар. артист РФ Григорий Аредаков, засл. арт. РФ Игорь Баголей, актриса театра Вера Феоктистова, они уже не могут выйти за рамки театра переживания, но оказываются неожиданно более уместными в тексте Курочкина, чем их молодые коллеги, старательно изображающие равнодушие друг к другу. Бенто (Александр Фильянов) и Санди (Александра Коваленко) играют не «историю одной любви», заявленную театром как жанр спектакля, а историю двух чужих людей, которых свела вместе идея. Финал пьесы Курочкина парадоксален — Бенто и Санди живут вместе, уверенные, что только «изображают» чувства в служебных целях, но читателю ясно, что это всего лишь самообман, ловушка абстрактной идеи, в которую герои загнали сами себя. В спектакле Угарова любят друг друга, несмотря на мнимое разоблачение чувства, Фрэнк и Эмма (Г.Аредаков и В.Феоктистова). Влюблена в профессора Тирса его студентка Челия, играет её актриса Дарья Родимова, с самого начала спектакля её персонаж выделяется в классе профессора слабым огоньком чувства, прорывающимся сквозь общий ледяной холод равнодушия. Но Бенто и Санди остаются абсолютно чужими до конца. В спектакле наиболее правдоподобной выглядит как раз «официальная версия» самих героев: этих людей не связывают чувства, только работа. Наглядная иллюстрация фразы «ничего личного».

Наглядной иллюстрацией можно считать и большинство режиссёрских решений Михаила Угарова. Мизансцены иллюстрируют место действия, раздевающиеся артисты иллюстрируют своё равнодушие к сексу, показ плохо различимого фрагмента из порно иллюстрирует его еже неправдоподобие, поигрывая кедами на шнурках, иллюстрирует своё равнодушие к миру молодой артист Максим Локтионов, один из студентов Тирса и Бенто. Всё это в сумме дало бы невероятно скучную и схематичную постановку, если бы не пьеса Курочкина, способная постоянно удивлять и держать в напряжении. «Класс Бенто Бончева» в Саратовском театре драмы состоялся как акт знакомства зрителя с современной драматургией, и не состоялся как режиссёрское высказывание.

C другой стороны, опыт постановки пьесы М.Курочкина «Титий Безупречный» в петербургском ТЮЗе им. Брянцева говорит о том, что пышная бутафория и интерьеры космических кораблей в столь же степени не к лицу текстам этого драматурга, как и подчеркнутая условность спектакля М.Угарова. И пока не появится режиссёр, способный интерпретировать, а не иллюстрировать необычную — фантастическую, философскую, умозрительную драматургию Курочкина, его пьесы можно с тем же успехом (а может, даже с большим?) читать дома, не интересуясь их театральным воплощением.

Фото с сайта театра: www.saratovdrama.ru

Читать оригинальную запись