«Процесс» Ф.Кафки, Каммершпиле (Мюнхен), реж. Андреас Кригенбург

Спектакль обещали еще в позапрошлом году привезти на «Сезон Станиславского», и после потрясающих «Трех сестер» Кригенбурга, показанных на «НЕТе», его очень ждали, но доехал он только теперь на Чеховфест. Как и в «Трех сестрах», действие начинается на авансцене, на фоне пожарного занавеса и с интерактивной репризы — персонаж неопределенного пола и возраста в стандартном костюме, воплощение расхожих представлений о герое прозы Кафки, да и о самом авторе, предлагает зрителям следить за соседями по креслу — что может и косвенно, но напоминает про позднюю повесть Дюрренматта, самого значительного и последовательного продолжателя кафкианской линии в немецкоязычной литературе, «Поручение, или О наблюдении за наблюдающими за наблюдателями» — и действительно, за занавесом обнаруживается огромный глаз, увиденный как бы изнутри, с вращающейся и меняющей углы наклона панелью-зрачком, на которой в первом акте закреплены койка Йозефа К., столы и стулья с телефонами и пишущей машинкой. Предметы на отвесном круге составляют лабиринт, между которыми пробираются артисты, словно с ними случилось превращение, описанное в еще одном известном тексте Кафки. Параллельно действие развивается в двух пространственных планах — в зрачке и на авансцене, планы то сосуществуют параллельно, то перетекают друг в друга.

Первые десять-пятнадцать минут интересно наблюдать, как работает пространство. Но оно точно так же работает следующие три часа без малого, решение не получает развития, не обогащается, лишь слегка разнообразят действие нехитрые пластические метафоры и акробатическая эксцентрика — во втором акте меблировка с подвижного круга убрана, вместо нее остаются торчащие штыри, которые служат предметом для гимнастических упражнений актеров. В этом «Процессе» нет конфликта, нет драмы, нет противостояния человека и системы, поскольку, во-первых, Йозеф К. — не бунтарь и не жертва, он сам часть системы, взаимозаменяемая часть, что в спектакле, где главный герой многолик и безлик одновременно (его исполняют разные актеры, а также актрисы), показано с максимальной наглядностью, лишь к финалу, в главе «Собор» проявляется индивидуальность героя, которая окончательно утверждается с его смертью, когда на круге остается одно тело с кровавым следом, а остальные «люди в черном» гуськом выходят за дверь; а во-вторых, и система в целом сколь ни абсурдна, сюрреалистична, но до поры не кажется ни агрессивной, ни жестокой, она до последнего скорее забавна. Конечно, рисовать свастики и сводить все к нацизму было бы пошлостью, если в пластике, в мизансценах эти мотивы и присутствуют, то я их воспринял не как плоскую политическую аллегорию, но как тонкую реминисценцию к «Карьере Артуро Уи» Хайнера Мюллера, где Мартин Вутке превращался в живой символ фашизма, то есть в большей степени как эстетическую, нежели идеологичесую аллюзию. Но и вглубь текста, отказываясь от лежащих на поверхности прочтений, режиссер не идет, оставаясь иллюстратором романа, пересказывая (ужасно многословно, в ненужных и не имеющих адекватного сценического воплощения) подробностях общеизвестную (а кому не известную — тому, очевидно, и не очень интересную) книжку. Получается самый обыкновенный для европейского театра качественный продукт — а хотелось открытия, как случилось в свое время с «Тремя сестрами».

Читать оригинальную запись

Читайте также: