М. Курочкин «Чучело солнца» (по роману Хемингуэя «Фиеста»). Режиссер — А.Праудин. ТЮЗ Киселева.

Моя первая встреча с Хемингуэем случилась в старших классах, на уроках английского, которые часто представляли собой замаскированные уроки зарубежной литературы. Мы читали «Старика и море», и для повести о море она тогда показалась мне слишком сухой. Но потом дома я обнаружила другую книжку Хемингуэя, на обложке которой стояло заманчивое название «Прощай, оружие!». В то время я была с ног до головы увешана пацифистскими значками, так что я решила — нужно читать. Но до романа «Прощай, оружие!» в книге было ещё одно произведение — «Фиеста (И восходит солнце)». Я хорошо помню, что пришла в невероятный восторг от «Фиесты», каждый диалог из этого романа мне хотелось выучить наизусть – перед глазами на большой скорости вращался яркий калейдоскоп сцен, слов, стаканов, стран и судеб, который завораживал моментально. Не понятно было одно – как же так получилось, что у «Старика и море» и «Фиесты» один и тот же автор? И вот, после стольких лет, я нашла ответ на этот вопрос в новом спектакле Анатолия Праудина «Чучело солнца» по пьесе Максима Курочкина (диалоги по мотивам романа Э. Хемингуэя «Фиеста»), премьера которого состоялась 15 марта в Саратовском ТЮЗе Киселева.

По воспоминаниям о первом читательском впечатлении от романа, я ждала от спектакля того же быстрого мельтешения ярких бусин, запертых в трубке калейдоскопа, но оказалось, что калейдоскоп давно разбит, а бусины раскатились по полу в разные стороны и теперь выцветают, забившись между половицами. И это как раз то, что нужно.

_DSC8995

Действие в спектакле идёт не просто неторопливо, но будто бы нехотя, через силу. Добрую четверть часа выдавливает из себя первую реплику Джейк, Брет бродит в пьяном полусне, паузы между репликами в диалоге измеряются не мгновениями-секундами, но бесконечно длинными минутами. И то, что в итоге произносится, кажется растратившим в пути энергию, обнаженным смыслом, в котором не осталось ни грамма чувства. Эмоции, невысказанные, застывшие в воздухе, как в тягучем болоте, заполняют сцену, накаляя атмосферу и подготавливая превращение дождливого Парижа в жаркую Памплону. Спёртый воздух спектакля даже в огромном зале Нового ТЮЗа создает ощущение замкнутости пространства и камерности, и где-то между редкими и резкими вдохами героев показывает своё настоящее лицо то самое «потерянное поколение». Пустота стала главным наполнением их жизни, душная пустота, которой так не хватает свежего воздуха, дождя и счастья.

И немилосердно палящее солнце, которое встает над этим миром, режет глаза и оставляет ожоги на теле — вовсе не то радостное весеннее солнце, которого все мы ждём весной, но то самое солнце, что пребывает навеки, восходит и заходит в своём непреклонном извечном ритме. И тут, действительно, сложно не разозлиться и не запустить в его медленно выплывающую из-за линии горизонта круглолицую морду бутылкой-другой. Что собственно и делает Брет в самом начале пьесы Максима Курочкина.

_DSC9603

«Чучело солнца» — тот случай, когда определение «по мотивам» является комплиментом. Я читала книгу давно, и, перелистывая её сейчас, с удивлением обнаружила, что в романе отсутствуют некоторые эпизоды, которые в пьесе Курочкина как раз смотрятся очень «по-хемингуэевски». Мне нравятся оригинальные пьесы Курочкина, наверное, из всех современных российских драматургов он мой главный фаворит, и эта инсценировка не только не хуже, но в чём-то и лучше многих его собственных работ. Билл Гортон, друг Джейка, в варианте Курочкина сливается с Харви Стоуном, персонажем, исчезающим у Хемингуэя где-то среди первых страниц романа. Он таксидермист, который парадоксальным образом научился с помощью своевременно изготовленных чучел приводить жизнь в порядок. Его чучела совсем иного качества, чем чучело чеховской чайки, они несут освобождение и дают возможность двигаться дальше. Он, также как и все остальные, влюблён в Брет, но не играет в прятки с надеждой на счастье, находит силы отказаться от мысли «как бы нам хорошо было вместе» и посмотреть в глаза правде. И именно он приносит с собой прохладный бриз и слепой весенний дождик, под лёгкими прикосновениями которого невозможно не полюбить и не простить каждого «потерянного» героя Хемингуэя. Играет этого персонажа, на первый взгляд ироничного и лёгкого, Артём Кузин, и в каждой его улыбке живет тень той боли, которую Харви Стоун сумел вопреки всему таксидермировать.

Режиссёр Анатолий Праудин и художник Анатолий Шубин нашли вместе очень точные образы для этого мира. Выцветший, облупившийся и перепачканный экран всё первое действие ловит тени грязно-серых облаков, но потом оказывается просто ловушкой, преградившей пусть к другому экрану, на котором те же облака превращаются в белую вату на ярко голубом небосводе. Париж — это теснота и толкучка между отдельными столиками бара, бардовые скатерти, на которых не видно пятен от постоянно проливающегося вина, а Памплона — открытое пространство, длинный стол, где все собираются на вкусный домашний обед. Но и здесь, и там всегда будет присутствовать кровь, пролитая на войне, огромная лужа ярко красной застывшей крови, из которой никому уже не выпутаться, она накрыла всех своим гигантским полотном.

_DSC9439

Особенно глубоко увяз в ней Джейк Барнс — война одновременно и подарила, и отняла у него шанс на личное счастье встречей с леди Брет Эшли. Её играет артистка Анна Соседова, которой удается показать внутреннюю, а не внешнюю красоту своей героини, не самая нарядная на сцене, она всё равно притягивает к себе всеобщее внимание. Джейк в исполнении Алексея Кривеги молод, красив, как греческий бог, и полон жизненных сил, от чего его страшная участь становится лишь во сто крат пронзительней. Майкл (Антон Щедрин), жених Брет, прекрасно понимает, что имеет ничуть не больше шансов на любовь Брет, чем другие, но всегда подчеркнуто беспечен и весел, его скрытая от соперников сердечная боль прекрасно видна из зала. Владимир Егоров — Роберт Кон — всегда один, всегда в стороне, всегда молчалив, его невысказанная обида не находит для себя мирного выхода, не способный к диалогу, он молча бьет кулаком в любую преграду на своём пути, даже если ей оказался молодой матадор Ромеро. Последнего играет молодой артист Михаил Селиванов. Для него и его однокурсниц Евгении Кутеневой и Ольги Самохиной работа с Праудиным стала одной из первых встреч с большим режиссёром на большой сцене, и этот опыт, безусловно, пошел им на пользу: все они открыли в себе новые возможности и приобрели новое качество существования на сцене. В небольших эпизодах прекрасные молодые артистки Ольга Лисенко и Ирина Протасова сыграли два очень точных женских портрета, которые им удалось очень ярко показать несколькими штрихами.

Самой большой неудачей спектакля является город (а, может, и страна?), в котором его поставили. Уже премьерный зритель, состоящий из людей далеко не случайных, начал сбегать из зала в середине первого действия. Растянувшееся на бесконечные паузы время наводят на одних тоску и сон, они просят простых зрелищ и эффектных реприз. Другие возмущенно вздыхают о том, что на сцене нынче «только курят, пьют и проститутки», отказываясь сразу от любых попыток вникнуть в происходящее на сцене, если там кто-то залпом пьет шампанское. Третьим Праудин подготовил почву для возмущения, обнажив на сцене не только внутреннюю трагедию Джейка, но и в буквальном смысле обнажив артиста – предвижу скандальные заголовки «На сцене ТЮЗа ходят голышом». Скорее всего, спектаклю обеспечен полный прокатный провал среди саратовской публики, и в лучшем случае в ТЮЗе появился новый «фестивальный» проект, в худшем — был заживо похоронен хороший спектакль.

_DSC9738

Несмотря на все режиссерские и актерские удачи и неудачи, тема у спектакля очень простая — это любовь. С упорством и прямолинейностью Старика из последних сил каждый герой спектакля сражается со стихиями времени и войны за главную награду — личное счастье, и когда к берегу лодка привозит только его скелет, они набивают вместо него чучело и снова отправляются в море. Праудин сумел воплотить на сцене не верхушку айсберга, но лежащие под водой, между строк аскетичных и точных диалогов Хемингуэя и Курочкина, ледяные массы чувств и смыслов. И именно в этом, как мне объяснила когда-то в школе моя учительница английского, и лежит секрет по-настоящему хорошего искусства.

Фотографии Михаила Гаврюшова. Когда-то же надо начать пользоваться служебным положением?

Читать оригинальную запись