«Сказки Гофмана» Ж.Оффенбаха, Мариинский театр, реж. Василий Бархатов, дир. Валерий Гергиев

Бедный, бедный Гофман — накачали его абсентом, обкурили кальянами и пошло поехало. Олимпия — не кукла даже, а чисто виртуальный образ, романтик-мечтатель поклоняется генерированному на компьютере идеалу, созданному из отдельных элементов подобно фотороботу, голос прилагается — тетенька, на вид ничего общего не имеющая с девицей из вживленных электродами в голову героя фантазий, поет как бы в микрофон, а Гофман тем временем с объектом своего желания в воображении перемещается с луга на яхту, из-за стола после романтического ужина со свечами в брачную постель, но все это лишь дигитальный морок, выставленный к тому же на обозрение практикантов в белых халатах, только что не анатомический театр. Во втором акте, дождливом и сумеречном, театральность более старомодная — в ход идет фотопечать, даже не цифровая причем, а с пленки, также рентгенограммы, и если Олимпия в первом акте виртуальная, то мать Антонии во втором доктор Миркаль, напротив, материализует во плоти, вместе с камерным оркестром и капельдинерами, подносящими букеты — цветы в итоге положат к мертвому телу Антонии, поскольку она последует за матерью. В акте третьем, подернутом снежной дымкой и после влажного, с капающий из-под колосников водичкой, будто подмерзшем слегка, театральность в подавленном прогрессирующим безумием сознании героя и вовсе сводится к формату детского утренника — елочка, гирлянды, импровизированный балаганчик, маски Щелкунчика и, заодно, кота Мурра, отражение, отобранное Джульеттой у Гофмана, запечатлевается на его подушке. Однако благостная праздничность обманчива, демон вкладывает в руку Гофмана нож и совершается убийство. Кроме того, герой еще и сам себе делает нечто вроде харакири — только гусиным пером и не насмерть. Не совсем понятна мне в этих безумных хрониках роль Никласа. Не догнал я также и ход с опускающимся потолком комнаты ближе к финалу третьего акта, на «верхнем ярусе» декорации, пока Гофман страдальчески переживает очередную потерю среди никчемного праздничного хлама, происходит вслед за актом плотской любви еще убийство… Не откажешь спектаклю в зрелищности, в этом смысле Оффенбаху повезло как никогда, в отличие от героя его произведения, таким несчастным оперный Гофман, кажется, еще не бывал. Но если все сводится к сумасшествию, любовному, алкоголическому — неважно, то это уже не так интересно и не сказать чтоб сверхоригинально. что касается музыкальной составляющей — не очень внятные хоры, иногда грубоватый оркестр, неровный вокал, особенно второстепенных персонажей. Да и Сергей Семишкур не от начала до конца пел безупречно. Зато не подумал бы я, что Ильдар Абдразаков в настолько неплохой вокальной форме (вообще не надеялся, если честно, что услышу его когда-нибудь со сцены), хотя несколько опереточный демонизм его персонажа, в одном лице Коппелиуса, Миракля и Дапертутто, как мне показалось, не вполне вписывается в психологическо-бытовую концепцию режиссера (ведь сказочный антураж спектакля, в третьем акте просто роскошный — лишь фантазм, порождение больного воображения) и чисто реалистическую (опять же если брать «объективную» реальность) сценографию — впрочем, ведь и дьявольщина тоже часть безумия, надо понимать. Под оторванными обоями «реального» интерьера Антония, правда, обнаруживает нотные листы, а это уже не бытовая деталь — но во втором акте, когда мы уже не первый час наблюдаем за галлюцинациями Гофмана как бы изнутри, возможно и не такое, а дальше — больше. Любовь же Гофмана к Стелле, единственному объективно существующему женскому образу, носит изначально вуайеристский и дистанционный характер, Стелла обитает в доме напротив, как она живет, можно видеть через окна, интерьеры ее квартиры и поведение героини в них воссозданы с максимальной подробностью. В момент, когда Гофман (в 3-м акте) теряет свое отражени, то есть воображает, что потерял, исчезает и дом за окном. Но потом обнаруживается, что дом на месте, а вот Стелла действительно исчезла, и на окнах неклеено объявление «sale» — горе-сказочнику ничего не остается, как отождествить себя с еще одним из своих персонажей, Крошкой Цахесом — и он напяливает коробку, которая еще в первом акте служила атрибутом для наивно-комического изображения Крошки Цахеса, но вот снова пригодилась, уже почти всерьез.

Читать оригинальную запись

Читайте также: