Человек-эпоха

«БОРИС ГОДУНОВ» А.С. Пушкина
Постановка, сценография и музыкальное оформление – Николай Коляда, Коляда-театр, Екатеринбург (гастроли в ТЦ «На Страстном»)
Премьера – 15 марта 2011

Встреча с театром Коляды в моих планах маячила как испытание. Насмотревшись фотографий, я шла на заведомо не «мой» театр, готовясь преодолевать себя. Тем, что меня сподвигло на это испытание, были отзывы моей референтной группы блогеров, сводившиеся, коротко говоря, к следующей схеме: сначала шок, а потом вдруг что-то, и в результате – полное приятие. И когда ровно то же самое произошло со мной на первом же спектакле, я гадала, насколько в моём случае это приятие было результатом аутотренинга:)

Борис Годунов - Коляда-театр

С первой секунды действия – крах, обвал, катастрофа, пир во время чумы, сама чума. На сцену выносят огромные китчевые ковры-иконы, вываливается какой-то пьяный сброд в разнопоматерных лохмотьях и начинает чуть не на четвереньках, припадая то на одну, то на другую ногу, водить вокруг хороводы, охая, притопывая и прихлопывая в такт алюминиевыми бидонами, золочёными чарками, вилами, всем, что под руку попадётся. Замусоленные, побитые жизнью тётки и пьяное мужицкое отребье. На головах цветные авоськи, поэтому лиц не видно – нету лиц; лишь смутные очертания и голоса. В разгар всего этого безумия из круга в зал на секунду оборачивается человек. С нарисованной, натянутой улыбкой, с обращённой к народу зловещей гримасой ликования в лице. Всего лишь на секунду, и в эту секунду ты понимаешь – это большой артист; а ещё понимаешь – вот он, Борис (Олег Ягодин). Весь этот видимый хаос, вся эта вакханалия – управляется им исподволь, и весь этот сброд пляшет под его дудочку.

На боярах Шуйском и Воротынском поверх бесформенных тряпок небрежно, нараспашку накинуты форменные куртки полицейских или работников коммунальных служб (чистильщики): эти ребята заняты грязной работой (что, на секундочку, есть в тексте Пушкина и что про традиционных театральных бояр в золоте да в соболях представить невозможно). В финале они своими руками задушат царевича с царевной, а пока разделывают мясо, едят с ножа и не замечают пятен крови на своих руках. При дворе Гришки Самозванца (Максим Чопчиян) сложится свой дресс-код: платья-купоны на голое тело, независимо от пола и возраста; пленного дворянина Рожнова облачат в подобный же костюм, обратив таким образом в сторонника Лжедмитрия.

Сам Годунов впервые предстаёт перед народом (точнее – среди него) в блестящем бежевом костюме поверх чёрной рубашки и при галстуке. Затем он является в протёртом махровом халате с блестящими побрякушками в форме «чупа-чупс». Руки по локоть в крови в алых перчатках до локтя. Символ царской власти – держава – зеркальный дискотечный шар, отбрасывающий блики во все концы зрительного зала. В конце спектакля царь будет одет в трикотажные кальсоны цвета хаки, чёрную рубашку из шёлка (а вернее, что из полиамида: дешёвка – одно из слагаемых демократичной, масскультурной эстетики Коляды) и те же алые перчатки с браслетом на запястье.

Борис Годунов - Коляда-театр

Театральный пейчворк, лоскутное одеяло. Эстетика бесчинства и безобразия «а-ля рюс». Как торговые ряды возле Красной площади – с меховыми шапками, павлопосадскими и оренбургскими платками, матрёшками и шкатулками с адаптированными изображениями вождей мирового (но прежде всего отечественного) пролетариата. Кричащая, воинствующая безвкусица; костюмы несовместимых цветов, фактур, фасонов, эпох. Пестрота как принцип – невозможность, отсутствие, отрицание стиля. В «нормальном» театре за секундное проявление подобной развесистой клюквы, кичливой, размашистой вульгарности казнят приговором в пошлости и профнепригодности, а здесь всё состоит из этого – почему же на этот раз всё иначе? Большинство актёров Коляды не владеет навыками сценической декламации, у многих «каша» во рту, об интонациях и говорить не приходится – текст пробрасывается без всякого выражения; но почему в этом театре они получают право на существование? Из этой аляповатости, нелепости, вульгарщины, из нагромождения безвкусицы здесь каким-то чудесным образом возникает та художественная и человеческая правда, которой ты уже не можешь отказать во внимании. Через силу, через «не могу» входишь в пушкинский текст и заново открываешь для себя каждое слово, заново различаешь лица, распознаёшь голоса – и каждая сцена освещается новым, на диво простым смыслом. Как ни безлико звучит пушкинский текст, приходится признать, что с точки зрения смысла он полностью освоен – не труден актёрам, не тяжёл. Взаимоотношения пушкинских персонажей, их облик, поведение, мотивация – всё здесь спущено на какой-то животный уровень. Как будто выведены наружу все кишочки, все жилочки, все низменные мотивы, побуждения, рефлексы; обнажена животная подкладка человеческих жестов.

Сцена у фонтана, которую все приняли более или менее восторженно, а я вот о ней забыла:) Лжедмитрий как пудель, обвивший ноги своей хозяйки в конвульсиях. Марина Мнишек Ирины Ермоловой как заправская проститутка, набивающая себе цену. Где-то в середине расстановка сил меняется: Гришка берёт себя в руки, а Марина возвращает ему свою благосклонность, накручивает его до предела и сбегает.

Вокруг царя все прыгают, ползают, приседают: Коляда возвращает этим фигуральным выражениям их буквальный смысл. Среди всех этих человекообразных только трое похожи на людей: царь Ирод, царь-детоубийца – Борис, и его дети, безвольный Феодор и кроткая Ксения. Он один не придавлен пятой самодержца, не гнётся рабски к земле; один мыслит свободно, трезво, достойно человека; а то, что его гложет совесть, становится чуть ли не главным признаком человечности. Ещё, пожалуй, Гаврила Пушкин – флегматичный, трезвый и независимый (лучшая роль Константина Итунина) посланец Лжедмитрия.

Это не тонкий театр, не изящный, не изысканный, он не для того, чтобы воспитывать и прививать вкус; но и не площадной, не народный. Народ – только одна из сил, действующих в его спектаклях, один из его персонажей и отнюдь не главный: безликая биомасса, стадо,толпа, свиные рыла. Иногда, как в «Борисе Годунове», этой толпе предоставляется шанс вочеловечиться и преобразиться: когда юродивый Николка скажет своё слово про Бориса, люди, как бы желая расслышать что-то получше и осознать, сбросят авоськи, и под ними впервые откроются человеческие лица: «Нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит?» (именно так – со знаком вопроса).

Борис Годунов - Коляда-театр

Классические постановки Коляды построены на этом противопоставлении личности и толпы. Разрыв между ними увеличен до непроходимой пропасти, но тем рельефнее конфликт. Стихия толпы, сдерживаемая до поры, может смести героя, подмять его под себя, уничтожить, но не меняет природы героя, не поглощает его личности. В этом смысле театр Коляды – театр столь же «массовый», сколь «элитарный», столь же «народный», сколь «героический». И конечно, условием его существования является наличие актёра на роли героя или, попросту говоря, Олега Ягодина (с ударением на «я» – до сих пор тренируюсь:).

Этому актёру не дано потеряться в толпе. Даже в массовых, хороводных сценах, даже обращённый к залу в профиль или спиной, он выделяется из ряда какой-то предельной собранностью, наполненностью, заряженностью: понимаешь, что именно от него будут исходить решающие действия. В «Борисе Годунове», в «Маскараде», в «Трамвае «Желание», в «Вишнёвом саде» его герои окружены одиночеством: средь шумного бала или многолюдства толпы, в угаре маскарада или фашистского марша он личность, величина, лидер, и себе, и другим голова. Часто Его персонажи говорят надтреснутым голосом, с убийственным сарказмом, с гопническими интонациями, вальяжно растягивая гласные и редуцируя «лишние» согласные, почти кривляясь (а иногда и кривляясь), опережая любые насмешки своим цинизмом. Актёр декламирует с предельной условностью, совсем не психологически, а тебя обжигает правдивость его героев. У Ягодина много профессиональных секретов; один из них в его многоликости, во множественности живущих в нём персонажей, проступающих в его лице один сквозь другого: мальчишка, желчный умник и мизантроп, рохля, «грядущий хам» и настоящий злодей. Мизантроп съязвит, злодей убьёт, а мальчишка в этот момент дрогнет или улыбнётся; бывает и наоборот – может просиять улыбкой, а может напугать. То застынет изваянием, то в истерике забьётся, но всё в себе, внутри всегда больше, чем снаружи. Ягодин одинаково умеет показать в своём персонаже то, что явно всем, и что не видно никому: интенсивную (чтоб не сказать бурную) внутреннюю жизнь, не перехлёстывающую через край, но придающую значительность каждому его движению: взгляду, улыбке, складкам вокруг рта, повороту головы, выпростанным рукам… Но как бы много он ни вкладывал в свои движения, центр тяжести остаётся в нём самом. Главное не в том, что он делает, а в том, что он есть.

Его Борис не прирождённый монарх, а узурпатор; человек, политически одарённый, усвоивший макиавеллистические максимы и азы пиар-технологий, освоившийся во власти и ставший таки полноценным монархом. В его одном-двух монологах, монологах злодея, тирана и человекоубийцы, открывается просто человек, который что-то любит, чего-то боится, от чего-то устал… И когда на смену ему приходит ничтожество, пустышка Басманов (Сергей Ровин), то понимаешь, что ушла эпоха. Великая, страшная, кровавая – эпоха.

Спектакль есть в записи на руткекере.

Читать оригинальную запись

Читайте также: