"На чемоданах" театр Маяковского

Сцена — зал кинотеатра, ряд красных кресел, снятых в зале Маяковки при ремонте — безотходное производство:). Чернота задника, белый экран, на который вскоре опустится черный-же занавес. И на нем будут высвечиваться титры, объясняющие кто, где, в какое время суток. Пианино в углу. И горшки с цветами — переходящее красное знамя замена траурных венков многократного использования. Задник с сюрпризом. За ним скрывается ослепительно белое пространство, солнечный мир, исполненный умиротворяющего счастья, еврейский Эдемский рай. Но зрители узнают об этом в самом конце.
Спектакль — поток жизни. «Фильм» без начала и конца, круговое движение, когда финальные титры на экране соответствуют началу истории, а конец истории подразумевает продолжение. Потому что жизнь не дискретна, а непрерывна. И похороны сменяются рождением, а рождение похоронами.
Маленький еврейский городок где-то в Европе, по крайней мере, перепуганная американская туристочка будет проклинать именно ее.
Маленькие люди со своими маленькими бедами и радостями.
Когда все на чемоданах. И во всех смыслах. Одни уезжают из городка в большой мир, исполненные горделивого сознания — схватили удачу за хвост, оседлали «большую жизнь». При этом не факт, что «большая жизнь» не покажет когти, не повозит мордами об асфальт и не выплюнет обратно. Другие бегут ни во что не веря, ни на что не надеясь, меняя шило даже не на мыло, а на другое шило… Только с лучшим телевидением и современными «ящиками». Третьи истово мечтают об отъезде, откладывают деньги, предвкушают… Чтобы спустить накопления на проститутку. И не столько из обуявшей похоти, сколько из… жалости. Четвертых из городка выпихивают в дом престарелых, а они возвращаются и возвращаются. (Чудесная Полянская! Ни одного слова, но как же она играет! Какой характер! Какая судьба!) И, наконец, все они вместе «на чемоданах», под Богом, когда жизнь может оборваться на унитазе, на молодой красавице, от сердечного приступа (а не надо было любимую мамочку из дома выкидывать напрудившим щенком, жене потакая), от мучительного одиночества и полнейшей нелюбимости, от онкологии…
Ни с чем не сравнимый еврейский юмор — смешение нелепости, уморительно серьезной наивности, абсурда и стыдливой трагичности. И что делать? Смеяться или плакать? Или смеяться сквозь наворачивающиеся слезы?
Люди городка. Каждый со своим «присвистом», маленьким «прибабахом», трогательной чудинкой. Даже те, которые на первый взгляд тупо нормальные. Как они смешны и трогательно нелепы.
Каждый персонаж — каждый характер — каждая работа актера — сплошное удовольствие.
Даже перечислять нет смысла. Потому что тогда надо говорить обо всех.
Спектакль для души.
Для того, чтобы посмеяться, ощутить какую-то непонятную щемящую печаль, равную нежности, а потом, после прощальной речи Мотке Цхоре (Ковалев), с трудом удерживая слезы, не «загрузиться», как сказали мои молодые спутники, вечной темой -«спешите любить живых, они — смертны, можно не успеть».

Читать оригинальную запись