Против свободы и демократии

«SHOOT/GET TREASURE/REPEAT» Марка Равенхилла
Постановка – Дмитрий Волкострелов, Театр Post, Санкт-Петербург

Это мой второй опыт встречи с этим режиссёром: Налетела грусть… по сравнению с Равенхиллом просто цветочки. Было мучительно: 16 мини-спектаклей – пять часов и всё матом. Но самыми ругательными словами в этом спектакле были признаны (наконец-то!) «свобода» и «демократия».

Много политики; не напрямую, но то тут, то там говорится о политических фантомах и пустивших глубокие корни идеологических мифах, и всё по-живому… Сама бы я в эту помойку ни за что не полезла, но Волкострелов заставил. Результат оказался посильнее , чем «Фауст» Гёте политического театра, поострее Брехта: это такой Кафка от театра. Театр может доносить информацию разными путями: может декларировать прямым текстом и доказывать-иллюстрировать; может тонким намёком подводить человека к тому, чтобы он сам догадался, как это виртуозно умеет Вырыпаев. Волкострелов с первой минуты (эпизод «Троянки») раскрывает суперидею спектакля, а затем часами втирает её тебе в мозг, чтобы ты её уже никогда не дай бог не забыл.

Главная тема (о ней надо бы подробнее, но спектакль всю энергию высосал) – разрыв шаблона. И не одного, а нескольких сразу. Самый свежий из них: «Мы хорошие (а вы нас взрываете – зачем?)» – фиксирует раскол общества (или даже мира) на безоговорочно «плохих» и «хороших»; причём разница не в поступках – насилие совершают и те, и другие. Важно, что эта формула: «я» всегда хороший – работает сама по себе. Другие примеры шаблонов: «свобода и демократия»; насилие в целях безопасности (а на самом деле из страха (эпизод семейного обеда супругов – «Страх и нищета»); «я тебя люблю – значит, ты мне должен» («Война и мир»); политтехнологии и ролевые игры в СМИ (один из лучших эпизодов – «Вчерашнее происшествие», про «заговор» дикторов центрального телевидения). Ещё понравились (если тут уместно это слово) эпизоды «Мать», сделанный, насколько я понимаю, на кадрах немого кино, и во всех отношениях травматичная короткометражка «Потерянный рай» (Триер с его ручной камерой отдыхает).

Агрессивный, злой театр, но по новизне и изобретательности театрального языка тем же серебренниковским «Отморозкам» даст сто очков вперёд. Один из основных мотивов: тема исчерпанности, выхолощенности слов, которые перестали выражать реальность, но остались как фишки в политической игре. Разрыву слов и не улавливаемой ими реальности в актёрской игре соответствует разрыв между словами, звучащими фонограммой, и действиями, совершаемыми (либо не совершаемыми) актёрами, зазор между ними – молчаливое присутствие: мы видим молча играющих сцену актёров, слышим их диалог, записанный на плёнку и/или читаем титры. Удовольствие так себе, но Это имеет смысл, так как между словами и чем угодно – реальными мыслями, чувствами, поступками – пролегла пропасть. Один диалог («Микадо») состоит из реплик, написанных на бумажках, вытаскиваемых актёрами наугад. И при этом, что характерно, не возникает даже тени искусственности – настолько привычно стала восприниматься отчуждённость человека вообще и в частности в театре. Замечательно, что один из актёров умудряется при этом оставаться в образе и подавать реплики с интонацией, по которой при желании можно дорисовать биографию его персонажа.

Острие критики направлено не только и не столько против власти, сколько против общества, причём впервые объектом и адресатом её стал так называемый креативный класс, чей голос с недавнего времени звучит громче остальных, а где-то уже и задаёт тон. Под прицелом – непоколебимая уверенность молодых и успешных в собственной правоте.

Но главной мишенью остаются идеологические метанарративы, «большие идеи», часто и охотно используемые для оправдания насилия. Спектакль Волкострелова это протест возвысившего свой голос гуманизма против разного рода спекулятивных концептов «добра» и «зла»… Но штука в том, что, основанному на постмодернистском релятивизме, этому протесту при всей его видимой правоте особо не на что опереться: направленный против абсолютизации (и последующей манипуляции) каких угодно идей, этот протест не имеет под собой надёжных оснований. Ведь если всё относительно, тогда каждый вправе сыграть в собственную игру. Единственное ограничение, которое здесь подразумевается абсолютным, это неприкосновенность человеческой жизни. Однако источником насилия в большинстве эпизодов спектакля выступает отнюдь не власть, а те самые обычные, «хорошие», «ни в чём не повинные» люди, которые живут в страхе и агрессии и чуть что готовы разрядить в ближнего всю обойму. И противоядия этому в спектакле нет.

Финальная сцена, имевшая видимый резонанс у зрителя: онлайн-общение в фейсбуке вокруг и около спектакля. И вот тут выяснилась интересная вещь: сами актёры и люди их круга, далеко не последние в обществе, обменивались репликами ничуть не менее агрессивными, чем их недавние персонажи, и таким же грязным языком. Не просто матерным, а именно мусорным. То ли в знак современности, которой равно принадлежат создатели спектакля и его герои; то ли в порядке декларации прав и свобод человека в проявлении личной агрессии – но тогда вообще чудненько: ведь именно эта свобода была главным предметом сегодняшнего разговора, камнем преткновения всех его историй. И о чём это говорит?

Читать оригинальную запись

Читайте также: