Там и здесь

Vanishing Point | Спектакль: Там внутри

«ТАМ, ВНУТРИ» М. Метерлинка
адаптация пьесы и постановка – Мэттью Лентон, Театральная компания Vanishing Point (Глазго, Великобритания)

Наслаждение! Праздник! Настоящее театральное счастье!
Как же я люблю такой театр – которого больше нигде нет! Который невозможно было подсмотреть, срисовать, скопировать – неоткуда. Который не принадлежит определённой парадигме, стилю, школе, направлению, а стоит себе особняком – единственный на свете. В котором всё от начала до конца придумано сегодня, сначала.

Тема: «окна», «за стеклом». За стеной жилого дома, которая для нас сделалась прозрачной. В этой стене есть пара окон, выходящих на нашу сторону, через которую жильцы и их гости иногда выглядывают наружу, но для нас они встроены в одно большое окно, почти совпадающее с границами портала сцены. «Там, внутри» значит за четвёртой стеной – материальной, со звукоизоляцией (музыку слышно, голосов нет), но совершенно прозрачной.

Пьесу Метерлинка я читала в прошлой жизни, но не помню, конечно. И спектакль не напомнил. По-видимому, тут своя история, но перечитать захотелось. Пьеса здесь только повод для спектакля. Ставят не слова и не «между слов». Где-то они слышны, а где-то нам как будто отключают звук, и мы только смотрим и – без слов всё понимаем. Не меньше понимаем, чем обычно, а даже больше – и в этом суть. Пьеса здесь обрамлена молчанием: первые слова раздаются минуте на 10-й, а в конце (не в самом финале, но незадолго до него) нас снова окунают в молчание: действующие лица там, за стеклом ещё продолжают что-то говорить друг другу, а мы их уже не слышим, но теперь, наученные преподанным нам уроком, знаем всё, что они говорят, почти дословно, наверняка.

К моменту появления первых титров слов уже многое понятно. Дом на семи ветрах. В доме накрыт стол, ждут гостей. Хозяин, мужчина лет 60-ти, одет наполовину (на верхнюю половину), ходит из комнаты в комнату, то ли ищет чего-то, то ли проверяет, всё ли в порядке. Девушка в нарядном платье потихоньку, пока никого нет в комнате, поправляет бельё, подмахивает ресницы – последний штрих. Где-то в левой кулисе, за кадром, открывается дверь, и по одному начинают приходить гости. Энн – дама лет 60-ти, имеющая виды на симпатичного вдовца Питера, сделавшая себе причёску и испёкшая пирог. Пол – молодой мужчина без особых примет; Аврора – весёлая молодая женщина в тёмно-красном платье и с бутылкой вина в руках – «божественная шлюха», в которую Пол влюблён и полагает (не без оснований, я бы сказала, но всё же ошибочно), что это взаимно. Тинэйджер Давид, который принёс в подарок хозяину домашнее растение, напоминающее мочалку, бывшую в употреблении, – возлюбленный внучки хозяина Руби. И ещё один молодой человек, о котором понятия никто не имеет, кто он, и даже имени его не знает; хозяин полагает, что это Дамир, а сам Дамир гадает, про кого это он… Сначала мы их совсем не слышим, ни слова. Потом голос (или титры) начинают доносить до нас их мысли, очевидно не совпадающие с теми этикетными репликами, которые они произносят там, внутри.

Как только полились эти неслышные мысли, я поймала себя на том, что могу смотреть на это бесконечно. Ничего натужного, изощрённого, специального, вымороченного – а всё есть; так тихо, а столько всего происходит. Никакой развесистой театральной клюквы, никаких спецэффектов: обычный кукольный уютный дом, обои в цветочек, на стене картинки в рамочках – скорее, в память о ком-то, чем для красоты, накрытый стол, вечеринка… (сценография – Кай Фишер). Никакого актёрского кривлянья – ни пафоса-с-надрывом, ни по-своему кокетливой натуралистической псевдоестественности. В этом спектакле играют постольку, поскольку люди вообще лицедействуют: строят из себя кого-то, носят маски, говорят чего не думают, но что, как полагают, хотят от них услышать окружающие. Словом, это люди стараются, наигрывают, а актёры, которые их играют, существуют очень естественно и даже как-то воздушно. Замечательно, что действующие лица спектакля носят имена своих исполнителей: Питер – Питер Келли, Руби – Руби Ричардсон, Энн – Энн Скотт-Джонс, Аврора – Аврора Перес, Пол – Пол Томас Хиккей, Давид – Давид Пини Карензи, Дамир – Дамир Тодорович. (На фотографиях на сайте фестиваля, между прочим, совершенно другие люди; вообще, фотографии не передают…).

Люди говорят – мы их не слышим, но по ситуации, по точной мимике актёров и мизансценам догадываемся, о чём они говорят. Человек подумал одно, сказал другое, а мы видим и первое, и второе (впервые поняла, с каким наслаждением в старинном театре могли восприниматься реплики «в сторону»), мысли даже отчётливее, чем слова. Видим, как человек старается преодолеть этот зазор между своими настоящими мыслями и неудобством ситуации: никого не обидеть, но и своё удовольствие от жизни получить – похвастаться своими талантами, мнимыми или реальными, отдохнуть, расслабиться, прислониться к ближнему, согреться, стяжать любовь. Желания, планы, мысли. Мысли, планы, желания. Какими наглядными в этом спектакле предстают наши иллюзии – это покрывало майя, которым человек старательно ограждает себя от наступающей на него бесконечности, от надвигающейся смерти… Вдруг все действующие лица, как по команде, застыли, словно Снежная Королева из сказки дохнула на них своим холодом; какую-то секунду в их лицах не было ничего смешного, кроме готовности внимать… А затем стряхнули её с себя, как морок, и, так ничего и не поняв, снова пустились в разговоры.

Как передовой режиссёр с современным художественным мышлением, Мэттью Лентон по-своему утверждает относительность слова. Смысл не в словах: глядя на этих людей, мы без слов понимаем их лучше, чем они сами себя и друг друга, проводя всё время в разговорах. Но парадоксальным образом именно поэтому слово, когда оно наконец здесь звучит, обретает вес. Удивительно: за всё время действия мы не слышим иного голоса, кроме голоса «снаружи», читающего чужие мысли. Мы не слышим ни одной из метерлинковских реплик, которые произносятся участниками вечеринки. А зал сидит не дыша и прислушивается так, будто здесь можно что-то пропустить. И ведь правда – можно! Я даже на титры боялась отвлекаться По мере развития действия тишина, которая сначала была тождественна отсутствию слов, начинает наполняться вниманием к этим людям, и на фоне такой тишины, наполненной, конкретной, обжитой, – ловишь каждое слово. Слова приходят уже окружённые густым облаком подробностей, которые ты «вычитал», просто наблюдая за поведением персонажей, светским, повседневным, обычным. Оказывается, что человеку и не надо открывать рот: на нём и без того всё написано – надо только смотреть внимательнее. Капелька внимания – и бестактный человек становится тактичным, неприятный – приятным, нелюбимый – любимым. Смотреть – и помнить, что на тебя тоже смотрят; что каждую секунду есть Кто-то, кто тебя видит – таким, какой ты есть на самом деле, – и научиться жить под взглядом.

Долгое время театр нам как бы говорил: всё сложно – жизнь сложнее, чем казалось; и был прав. Но маятник качнулся, и теперь, чтобы оставаться правдивым, нужно двигаться в обратную сторону, заново открывая простые вещи. За годы постмодерна мы притерпелись помаленьку к тотальному релятивизму и даже возвели его в ранг доблести как своего рода политкорректность: что есть истина, что бы нам с ней считаться? «Что есть истина?» – вопрошает Понтий Пилат булгаковского Христа, саркастически или пожимая плечами. – «Истина в том, что у тебя болит голова». Истина – это то, что есть; всегда и особенно в данный момент. Если бы мы чуть меньше были заняты собой, мы видели бы всё то же самое, что видит в этом спектакле душа, заглянувшая в окошко дома, туда, вовнутрь. Спектакль Мэттью Лентона прививает нам этот насущный навык незаинтересованного внимания к настоящему моменту.

P.S. Впервые была в театре Луны. Думала, это какой-нибудь подвальчик, а это несколько этажей фешенебельного интерьера в самом центре Москвы. И всё продумано, отовсюду хорошо видно. Всё для человека, всё для блага человека. Кроме – нумерации рядов, с которой надо было умудриться напутать:)

Читать оригинальную запись

Читайте также: