О дедушке или Антон Павлович Ерофеев.

Сергей Женовач поставил спектакль из консервных банок и бутылок из под водки. В фойе Студии театрального искусства наливают и закусывают. На длинном дубовом столе девять бутылок водки, пока не откупоренных, большая банка солёных огурцов, консервы, очевидно килька, и буханка «Дарницкого» надломленная пополам. Традиционный набор моего дедушки после работы. Не хватало только пачек «Беломора». Первые зрители стеснялись такой декорации, но смущение длилось не долго. Через пару минут опорожнили первую бутыль беленькой и наливали уже по второй, третьей… В общем, когда прозвенел третий звонок, на столе ничего не осталось от трапезы «по-советски». А пока публика собиралась и допивала остатки спиртного, погрузившись в недавнее прошлое страны, которой больше не существует, некий человек в шляпе и с авоськой в руке раздавал зрителям жестяные банки. Как оказалось, там лежал диск с рецептами коктейлей от Венечки. Сергей Женовач любит вводить зрителя в действие ещё до начала спектакля. Тем более, была премьера по культовой повести Ерофеева «Москва-Петушки».
Слегка захмелевшие зрители потянулись в зал, занимать свои места. Алый, партийный занавес, сшитый из разнокалиберных кусков бархата, бьёт наповал. Над публикой, под потолком, висит огромная люстра, как в больших академических театрах. Только венец сего творения сделан не из позолоты и роскошных канделябров, а из бутылок прозрачного стекла и консервных банок. Тара, описываемая героем повести, это «мерзавчики», «поллитровки», «четвертинки». Громоздкую вино-водочную конструкцию придумал ещё Давид Боровский для спектакля в Театре на Таганке «Страсти по Венедикту Ерофееву». Но постановка, а вместе с ней и декорация, так и не увидели свет. Тогда сын художника Александр Боровский реанимировал стеклянную конструкцию в сценической композиции Сергея Женовача.
«Хорошая люстра. Но уж слишком тяжёлая…», — скажет про неё главный герой – Алексей Вертков. Он появился среди зрителей, помятый, хотя в костюме; с немытыми, сальными, прилипшими к макушке, волосами, хотя убранными в причёску. Какой-никакой на голове пробор. Чувствуется, что над образом работали тщательно и долго, впрочем, этот режиссёр по-другому не умеет. Герой получился прямо «оттуда». Внешне, вроде бы безукоризненный вид, но в деталях читается вся его повседневная жизнь – в костюме, подтяжках, бабочке, рубашке, которая когда-то была белой, а сейчас жёлтая и застиранная и наверняка, не раз штопанная с оторванной пуговицей посередине. Время, когда «вроде бы» было главнее, чем то, что есть на самом деле. Время, когда пьяницы были не просто быдлом, а интеллектуальной народной прослойкой. Говорю это потому, что именно таким мне запомнился мой дед. Вечно пьяный и не молодой.
Воспалённым и уставшим взглядом Венечка окинул всех вокруг, что-то сказал и прошёл на сцену с чемоданчиком, как конферансье. Он всё время обращается к зрителям, то ли ищет понимания и сочувствия, то ли исповедуется и оправдывается, но всё время ищет разговора. Кстати, все остальные герои, за исключением колоритной официантки ресторана – Татьяна Волкова, где в меню есть вымя, но нет хереса, будут появляться из зрительного зала. Не быть одиноким ему помогают ангелы небесные – Мириам Сехон и Катерина Васильева. Девчонки в белых комбинезонах и футболках с надписями «СТИ». За занавесом – и купе, в котором Венечка едет в Петушки, но так и не доедет; и Курский вокзал, куда он каждый раз попадает, как только оказывается в Москве. Всё никак до Красной площади не дойдёт. На Кремль не посмотрит. И только в конце увидит Спасскую башню и услышит бой курантов, как кукушка отсчитывающих последние секунды жизни Венечки. Решающую роль сыграет кирпичная кладка фабрики отца Станиславского, удачно вписывающаяся в совдеповскую эстетику спектакля.
Курский вокзал – это целая жизнь, здесь Венечка пьёт с «мудаками» и разглагольствует с декабристом и черноусым – интеллектуальным, не всегда, правда, интеллигентным, сбродом, как и он сам. И в какое-то мгновение начинаешь замечать, что ему нравится, его жизнь и он даже счастлив. От тоски и меланхолии не остаётся и следа. Впрочем, ничего другого здесь делать и не приходится, как только пить да болтать, некоторые ещё в то время во дворе играли в домино.
Алексей Вертков пропойцу играет интересно. За ним любопытно наблюдать. Актёр молодой, но ему удаётся «состариться» в этом спектакле. Передать пропитую усталость с помутневшими глазами, голосом, подёрнутым хрипотцой, и испорченным спиртом разумом и лицом. Такой эффект я видела только один раз в фильме Элема Климова «Иди и смотри». Лицо юного героя, которого играл Александр Кравченко, превратилось в лицо старика. Но там скорее заслуга гримёров, что не умаляет достоинства работы Кравченко. А здесь на сцене у Верткова получилось нечто похожее.
Текст Ерофеева, в отличие от других постановок «Москва-Петушки», у Женовача звучал непринуждённо и при всей своей литературности оказался сценичным на редкость, и, уж простите, вовсе не занудным. Режиссёр любит литературный театр и в этом и кроется интрига постановки. Собираясь на премьеру, в голове была одна мысль – «как это поставит интеллигентный Сергей Женовач, в репертуаре которого в основном высокохудожественная классика?». Секрет раскрыт, режиссёра интересует слово, текст, настоящая литература. Чего у писателя «Москва-Петушки» не занимать. Иносказательный язык Ерофеева только приобрёл, его разбавили хорошо сколоченными сценами. Эпизод с девушкой-балладой актриса Мария Курденевич рассказала одними ногами. Давала пощёчины, обнимала и ласкала своими ступнями героя. Ещё был пьяный в стельку кондуктор Семёныч – Сергей Аброскин, который не пропускает ни одной юбки, и женщина сложной судьбы – Анна Рудь с золотыми зубами. Режиссёр раскрасил довольно плотный текст, требующий вдумчивого вчитывания, яркими характерами недавнего прошлого. От чего спектакль получился живым и динамичным. Фразы, шутки и афоризмы звучат ладно и хорошо вкомпанованы в тело спектакля. Видно, что над текстом шла большая работа, его обдумывали и осмысляли.
С финалом всё исчезнет за красным занавесом. И будто не было ничего. Зрителям, которые ещё застали это время, остаётся только ностальгировать, что они и делают. В зале то и дело раздаются благодарные смешки, вроде того «я тоже это помню». А для меня, человека совсем другого поколения и истории, наименования коктейлей Венечки и остроумный текст писателя пролетают мимо. Возможно, поэтому при всей добротности работы актёров и режиссёра, спектакль оказался событием одного вечера. Он где-то застрял между 70-ми и 80-ми и ностальгировать мне не по чему. Я родилась позже. Остаётся вспоминать только деда. Он был похож на героя спектакля. На гитаре любил играть, тоже костюмчики носил с помятым лицом. Кстати, именно он впервые дал мне попробовать беломорену и пивка, когда мне было десять. История Венечки сегодня выглядит хроникой, путевыми записками «прошлого», но не современного мира. Помимо хорошего текста необходимо что-то временносвязующее. Актуальность, если хотите.
Вот сижу, а в голове вместо восхищений в адрес Ерофеева всё «социалка»: «Ну как же так! Ведь в «Петушках» ждёт женщина и ребёнок! Хотя бы попытался бросить пить». И не жалко мне его совсем. Умные философские мысли на протяжении трёх часов — раздражают, возможно, потому, что не хватает дела. «Дело надо делать господа». Вот и получается, что Венечка – Чехов, а я — Лопахин.

Читать оригинальную запись