Молодые драматурги пишут о хипстерах, насилии и способности на поступок

В Москве завершился 23-й фестиваль молодой драматургии «Любимовка», в рамках которого было прочитано 23 пьесы начинающих и уже зарекомендовавших себя современных авторов.

В начале 2000-х авторы круга «Любимовки», объединенные термином «новая драма» были почти что в резервации – не имея доступа на сцены репертуарных академических театров, они сосредоточились на маленьких подвальных сценах, многие понимали, что дальше читки на фестивале пьеса может и не пойти. Постепенно вынужденная оппозиция молодых авторов стала сходить на нет, драматургия и репертуар, развивавшиеся параллельно, наконец, стали пересекаться. Авторы, казавшиеся сплоченной группировкой, выросли в больших, непохожих друг на друга драматургов, у каждого из которого своя театральная судьба.

Сейчас «Любимовка» достаточно разнородна – трудно выделить какую-либо тенденцию или общие темы в пьесах молодых авторов. Социальная взволнованность по-прежнему достаточно ощутима, многие пытаются писать политическую сатиру, кто-то ищет нового героя, некоторые разбираются в семейных отношениях или эксперементирует с жанром.

Марина Крапивина, автор, практически взрощенный «Любимовкой», написала, может быть, самый сложный свой текст. Безжалостная пьеса «Болото» рассказывает о насилии как о наиболее привычном и удобном способе коммуникации между людьми. Это насилие, бытовое или вызванное экстремальной ситуацией, здесь на уровне рефлекса – люди, действуют по шаблону, инстинктивно используя самый древний механизм защиты – нападение. Герои Крапивиной – опероуполномоченный РОВД, священник и другие – все встроены в порочный круг. Здесь даже жертвы не вызывают сочувствия – настолько бездумно и привычно погружаются они в унижение. Крапивина протягивает тему через поколения, выводя на сцену не только современных героев, но и их предков – старушку-ветерана, во время войны расстреливавшую соотечественников и выбиравшую уцелевшую одежду среди свалки труппов. «Болото» избегает опасности превратиться в бытовую зарисовку в черных тонах – автор придумала образ личинки – вируса насилия, незаметно живущего в людях. Слова личинки становятся контрапунктом к основной линии – в ее уста вложены монологи из классической литературы, в которых герои-убийцы становятся мучающимися тонко-организованными натурами, вызывающими сочувствие.

Марина Крапивина:

«Когда я писала «Болото», я думала о способе коммуникации через насилие. Все мы сидим в Фейсбуке, читаем ленту новостей, там – сплошное насилие. Когда узнаешь об очередной такой истории, начинаешь думать — почему это произошло. Идет настоящее самоистребление — общество начинает убивать своих детей. В какой-то момент одна какая-нибудь история переполняет твою чашу терпения, и ты начинаешь писать, чтобы изжить травму. Постепенно все эти истории начинают складываться в общую картину, и вот в этот момент ты понимаешь, про что ты пишешь.

Вторая тема, которая меня волновала, – это мой конфликт с великой русской литературой, где убийц, людей, преступающих черту, писатели всегда наделяют рефлексией – будь то Раскольников, будь то крестьянин Тульской губернии. Мне захотелось противопоставить цитаты из классики реальности.

Мне кажется, что агрессия — это самая древняя эмоция и способ коммуникации между живыми существами. Жук ел траву, птица клевала жука, хорек ел птицу. Говорят же, что что культура — это тонкая пленка, через которую все время прорывается коллективное бессознательное. Холуйство пронизывает всю нашу жизнь. По-моему, ни в одной стране нет такого количества охранников, как у нас. Люди встраиваются в вертикаль, в пищевую цепочку. Фактически, это казарменный принцип, который управляет нашей жизнью, и в эту систему, к сожалению, сейчас органично встроилась церковь. Это тоже хотелось отразить в тексте.

Я никогда не увлекалась театром. В большей степени – кино. У меня гуманитарное образование, я – редактор. Сама удивляюсь, как так случилось, что я стала писать пьесы. Я занимаюсь этим четыре и не считаю, что режиссеры должны обязательно ставить мои тексты. Каждый раз с удивлением и радостью узнаю, что мой текст попал на фестиваль или в театр.

В последние годы стало очевидно, что современный театр серьезно связан с документалистикой – на «Любимовке-2012», помимо традиционного документального дня, на котором представляют эскизы будущих спектаклей, прочитали текст молодого украинского драматурга Дэна Гуменного «FEMEN’изм». Пьеса, сконструированная из устных интервью, записей из блогов, фрагментов передач и хроник новостей, рассказывает о радикальном женском украинском движении, скандальные акции которого всегда вызывают резонанс. Гуменный исследует не феномен современного акционизма, а состояние общества, его настороженную пассивность, закомплексованность и неспособность к поступкам. При таком раскладе любой радикальный жест – только лакмусова бумажка, проявляющая любые слабые места.

Дэн Гуменный:

Участницы движения FEMEN сейчас на Украине — одни из немногих, кто способен на поступки. В последние пару лет у нас сложилась тенденция – говорить о проблеме, но не решать ее. А эти девочки исходят из принципа: есть проблема — есть протест. Я стал к ним присматриваться, и оказалось, что с помощью их акций легко показать состояние всего общества, вечно говорящего, но ничего не делающего. Люди живут в своем маленьком мирке, а девушки открыто выступают – против увеличения пенсионного возраста, против реформы языка. В обществе их протест вызывает озлобление. Потому что получается: они могут, а я – нет. Сами девушки интересовали меня в данном случае как медийные персонажи. В первую очередь, мне хотелось рассказать о той информационной волне, которую они вызвали.

Вообще, мне кажется, что женщины сейчас сильнее мужчин, именно они совершают поступки. Например, когда в моем подъезде сломался лифт, эту проблему решил не я, а моя соседка баба Глаша. Моя пьеса – дань сильным женщинам.

В пьесе я пытался избежать субъективности. Я восхищаюсь этими девочками, но в пьесе нет моего отношения, там нет ни одного моего слова, яхотел возвести документализм в абсолют.

Мне кажется, пьеса не может изменить ситуацию, но может показать возможность выбора. А человек должен меняться сам.

Молодые авторы стремятся понять свои ровесников, исследовать поколение, не сваливаясь в клише. Пьесы питерского драматурга Любови Стрижак, если говорить совсем грубо, о хипстерах. Что это – всего лишь привязанность к модным вещам или клишированный стиль поведения? В пьесе «Кеды» трое ребят, которым чуть более двадцати, болтаются по квартирам, по клубам и дворам, курят траву и признаются в своих страхах и нерешительности. Герои Стрижак совсем неоднозначны – главный герой Гриша, всю пьесу собирающийся в магазин за кедами, оказывается неспособен разобраться со своими чувствами, не готов амбициозно рубиться за свою работу, но при этом волонтерствует в детском доме, любит своих друзей и готов на поступок – неосознанный, нерасчетливый, но безрассудный и честный. В финале ребята оказываются на митинге, где мощные силы полиции разгоняют кучку мирных людей. Один из ребят оказывается в автозаке с проломленной головой, а другой, от отчаяния, врезается в автозак на велосипеде.

Любовь Стрижак:

«Ребят, похожих на моих героев, я видела и среди своих знакомых, но, в основном, это другой круг. Такие люди вызывали у меня много вопросов, и я начала собирать материал, тусоваться с такими ребятами. У моих героев есть реальные прототипы, и в тексте есть посвящение этим ребятам, которых я видела всего раз в жизни.

Сначала я относилась к ним как к объекту исследования, но в какой-то момент я почувствовала, что дистанция очень мала. Когда я писала текст, почувствовала болевые точки, которые есть и у меня.

Хипстерство – это не самое определенное понятие для меня. Я писала о том, что есть внешний код, по которому мы опознаем друг друга, а с внутренним – сложнее. Человек по внешним признакам может быть хипстером, а может быть гопником. При этом у них могут быть одни и те же принципы.

Те люди, о которых я пишу, действуют, но не совершают поступки, кардинально меняющие ситуацию. Но я не хотела бы говорить обо всем поколении в целом. Я писала об определенном социальном срезе, о людях, которым характерно отлынивать от конкретных решений. Эти люди растворяются во внешних признаках, в ежедневных ритуалах – зайти в старбакс, выпить кофе, посидеть на работе за компьютером, сходить в клуб и т.д.

Театр мне интересен как поле для высказывания, для контакта с людьми. Драматургия — это не столько мастерство написания пьесы, сколько возможность для диалога с людьми на болезненные темы. Мне очень хочется делать интересный театр. Репертуарные театры с несменяемым репертуаром и с несменяемыми худруками — это запущенный организм, который можно полечить. Думаю, у всех, кто в этом заинтересован, — драматурги, режиссеры, театроведы — у всех есть силы для этого.

Тексты «Любимовки» неровны, может быть, неравнозначны как и должно быть в зоне дебюта и эксперимента – кто-то уже нащупал авторский стиль, свою тему, кто-то, услышав свой текст со стороны, сможет сделать новые выборы. Тем не менее, очевидно одно – молодая драматургия за последние годы не впала в излишнюю тягу к профессионализации и коммерциализации, оставив себе право на риск и даже честную неудачу.

Читайте также: