"По поводу мокрого снега" ("Записки из подполья" Ф.Достоевского), реж. Кама Гинкас

Что Гинкас делает с Девотченко телеспектакль по «Запискам из подполья» и где-то они в разрушенной загородной усадьбе зависают — это я слыхал, но не думал, что так скоро выйдет результат. Не знаю, каков был исходный замысел Гинкаса, но очевидно, что вариация на тему «Записок из подполья» напрямую связана с инсценировкой «Записок сумасшедшего», и не только через Девотченко — уже в театральном спектакли параллели между Гоголем и Достоевским читались сходу:

http://users.livejournal.com/_arlekin_/1892586.html

При этом персонажи Девотченко в одном и в другом случае, при заметном типологическом сходстве, в чем-то противоположны: Поприщин несет порой бессвязную чушь, тогда как Подпольный мыслит безупречно рационально. Но Гинкас с тем и с другим проделывает любопытную операцию: Поприщин, которого в интеллигентской культурной традиции принято было жалеть как жертву обстоятельств (социально-бытовых ли, как повелось от Белинского, или экзистенциальных — неважно), у Гинкаса приобретает черты отталкивающие, мерзкие, в то время как рассказчик «Записок из подполья», заведомо гнусный тип, во многом оказывается прав, справедлив и уж во всяком случае убедителен — что лишний раз связывает «Записки сумасшедшего» с «Записками из подполья», в чем, я думаю, и состояла одна из важных задач режиссера.

Герой Девотченко в телеспектакле — не просто «подпольный», а буквально — «подснежный», он выползает чуть ли не из сугроба, нанесенного через давно прохудившуюся, практически отсутствующую крышу разрушенного усадебного дома. По виду — настоящий бомж, в ушанке, в какой-то фуфайке, он греется и готовит еду с помощью костра, однако у него имеется старый киноаппарат, с помощью которого он может просматривать записи встреч с Лизой. Ход с кинопленкой, с кинопроектором — казалось бы, такой искусственный, такой неуместный, придает выстроенной Гинкасом ситуаци совершенно иное измерение. Кстати, в отличие от клаустрофобических «Записок сумасшедшего», где герой был помещен Гинкасом и Бархиным в замкнутое пространство «желтой подводой лодки», герой «По поводу мокрого снега» постоянно находится как бы на воздухе, его обиталище открыто всем стихиям, и зависимостью от погоды от объясняет свое настроение. Но обрывки периодической печати, как и Поприщина, в развалинах присутствуют — и вместо обоев на стенах, где под полуистлевшими листками и заголовками об Иосифе Виссарионовиче и Святой Руси гнездятся огромные тараканы (я бы подумал, что мадагаскарские, да у меня дома почти такие же водятся), и для растопки (особенно хорошо идет на эти цели газета «Союзное вече»). Он разыгрывает попытки самоубийства — то скосится на лежащую под рукой бритву, то заберется на табуретку и сунет голову в петлю, но глядь — а в петле болтается муляж, фуфел, с табличкой на груди: «Меня нет». Впрочем, различить, где у этого героя заканчивается балаган и начинается исповедь до последних моментов невозможно. Тем более, что постепенно внимание перемещается на экран, на запись встреч героя с юной проституткой. Такая двойная оптика и сама по себе очень интересно, и раздвоенность «подпольного» сознания она позволяет показать с максимальной наглядностью.

Читать оригинальную запись

Читайте также: