"Три сестры" А.Чехова, Небольшой драматический театр, СПб, реж. Лев Эренбург

Давно стало банальностью обращать внимание, что «Чайка» и «Вишневый сад» у Чехова — комедии, и хотя, по-моему, Чехов пошутил, давая им такое жанровое определение, режиссеру в этом нередко ищут себе какие-то оправдания (можно подумать, режиссеру нужны какие-то оправдания, кроме собственной фантазии). Однако как ни крути, а «Три сестры» — единственная из четырех главных пьес Чехова, жанр которой обозначен как «драма» («Дядя Ваня» — «сцены»). Эренбургу это не мешает, по счастью, и не ограничивает его. В «Трех сестрах» он обнаруживает бездну смешного, нелепого, фарсового. Где не находит этого у Чехова — там придумывает сам, но по большей части тоже к месту. Какие-то моменты всякому, кто видел немало других постановок Льва Борисовича, могут показаться банальными (естественно, чеховские персонажи у Эренбурга хлещут водку полными стаканами, да и детскими чашечками тоже, и не только водку, но и коньяк, и даже духи), но много в спектакле такого, что для меня, знающего «Три сестры», как и «Чайку», практически наизусть, оказалось, с одной стороны, неожиданного (может быть, не до такой степени, как в умопомрачительных мюнхенских «Трех сестрах» Кригенбурга, но все-таки), с другой — ожидаемого и желаемого.

Эренбург, например, отметил и убедительно показал, что конфликт Наташи с сестрами Андрея основывается не столько на несовместимости укладов и мировоззрений, сколько, напротив, на сходстве характеров, та и просто человеческой, в частности, женской природы (тут в режиссере Эренбурге проявляется Эренбург-психиатр). Один из самых примечательных в этом плане эпизодов — Наташа и Ольга слушают пластинку с записью оперы, здесь Эренбург в максимально полной мере добивается синтеза драмы с фарсом. Как это нередко бывает в эренбурговских постановках, герои пьесы в лицо друг другу говорят то, что в пьесе сказали бы за глаза. Чехов уводит их настоящие мысли в подтекст, Эренбург вытаскивает их оттуда, но не только через текст, а чаще всего через физическое действие. Подтекст реализуется таким образом не через многозначительные «мхатовские» паузы, а через яркие, острые, на грани фола порой, мизансцены. Из рваного мешка после ухода Тузенбаха рассыпаются кофейные зерна (еще и поэтому мне вспомнился Кригенбург и как у него персонажи «Трех сестер» давили сапогами орехи, высыпающиеся из люстры), и хромая, с палкой передвигающаяся Ирина (физически ущербные герои обязательно присутствуют в любой постановке Эренбурга) принимается крутить кофемолку.

Не разрушая, в отличие, например, от спектакля «На дне», драматургической структуры «Трех сестер», и без отталкивающего физиологизма, свойственного его версии «Иванова» (в «Трех сестрах» меня, пожалуй, слегка покоробил лишь эпизод, где Андрей высасывает грудное молоко и Наташи и сплевывает в рюмку, а потом пьет — и то скорее в силу бессмысленности этой находки, она мало привязана к сути происходящего; а вот когда Ирина дает Бобику грудь — это уместно и оправдывается характером героини; и Соленый, рвущий себе щипцами зубы и сплевывающий кровь в таз — вполне кстати), Лев Эренбург при последовательном изложении событий с некоторыми купюрами (из списка действующих лиц исчезли второстепенные офицеры, их немногочисленные реплики переданы другим, в основном Соленому, и нянька, которая очень любопытно отождествилась с Ферапонтом и он вышел существом непонятной природы, пола и возраста, закутанным в тряпье и говорящим нечеловечьим голосом) строит спектакль на системе лейтмотивов. Одним из таких символических образов с первой же сцены становится земля — это и землица с папиной могилки, и почва из цветочных горшков, и та земля, в которой Наташа дарит Ирине на именины какой-то отросток… Другой мотив — вилка, у Чехова она упоминается, кажется, лишь раз, когда Наташа жалуется: «разбросали», у Эренбурга предметы столовой сервировки живут практически своей жизнью.

Но главное, хотя может и менее заметное поначалу — персонажи нередко оговариваются, как будто «наощупь» ищут правильный способ произношения слов, постановки ударения, или точность цитаты («у Лукоморья кот зеленый…»), чтобы в финале учительница Ольга свой монолог диктовала, обозначая знаки препинания. Свод орфографических, орфоэпических, пунктуационных правил, воспринятая как этический кодекс — идея, витающая в воздухе, достаточно вспомнить романы Дмитрия Быкова, посвященные как раз периоду начала 20 века. А Эренбург, кстати, тоже не пытается приблизить время действия пьесы Чехова к веку 21-му — его постановка если и условно-исторична, то все же исторична, в ней нет нарочитых, смеха ради анахронизмов, выводящих действие из конкретно-исторических рамок. Точнее, одним из лейтмотивов музыкальных в спектакле звучит вальс «На сопках Манчьжурии», который был написан на пять лет позднее, чем «Три сестры» Чехова. Но и это — не столько условность, сколько осознанное предчувствие того, что ждет чеховских персонажей в ближайшем будущем, причем вальс в спектакле использован с уже послереволюционным, наиболее привычным сегодня вариантом стихотворного текста — но, пожалуй, в такие детали вдаваться и искать в них дополнительный символизм ни к чему. Другое дело, что в целом этот тяжеловесный, надрывный и несколько искусственный драматизм финала, на мой взгляд, избыточен — показав чеховских персонажей во всем их убожестве и уродстве, Эренбург после этого предлагает их пожалеть, а мне лично не жалко их ни капельки: всем сестрАм по серьгам. Или сЁстрам?

Читать оригинальную запись