"Театральный роман" М.Булгакова в Мастерской П.Фоменко, реж. Петр Фоменко, Кирилл Пирогов

Не знаю даже, какие должны быть к этому спектаклю претензии. Наверное, можно додумать, какие вывернуть дополнительные смыслы, как что-то сделать глубже, интереснее — но тогда будет другой спектакль, а мне слишком понравился этот, чтобы другой воображать. Все, что я видел за последнее время, мне казалось настоящей пыткой, не знал, куда деваться, как досидеть до конца, рассуждал про себя, как наша Хейфец обычно: «Ну что ж такое, да когда все это кончится, что ж за пьеса, да ведь все уже, куда они снова…» — а тут: как, неужели антракт уже? что, разве конец? — и три с лишним часа пролетели незаметно. Но дело не только в том, что постановка хорошо смотрится.

Третий заметный «Театральный роман» Москвы после 2000 года, после спектаклей Любимова и Богомолова, пришелся еще и ко времени. Любимов ставил политический памфлет, его, как обычно, волновал конфликт художника и власти, художника и эпохи — инсценировка получилась броской, но плоской, как все опусы Любимова между «Евгением Онегиным» и «Бесами». Богомолов делал акцент на внутритеатральных делах, но и его версия была прежде всего памфлетом, только уже на Станиславского и его систему, оттого значительно расширялся, за счет привлечения документального материала, записных книжек Станиславского, образ Ивана Васильевича. «Театральный роман» в Мастерской Фоменко — не памфлет, тем более не политический памфлет (примет времени совсем немного), а прямо-таки кафкианская фантасмагория, невероятно смешная, но вместе с тем многомерная, не предполагающая однозначного прочтения.

Кирилл Пирогов в надвинутой на глаза шляпе выходит из глубины сцены и говорит от имени издателя, только сняв шляпу, он превращается в рассказчика-повествователя, в главного героя «Записок покойника» Максудова. Сочиняя пьесу по мотивам романа, персонаж Пирогова надевает на плечи модель суфлерской будки из ткани, натянутой на металлический каркас — подобие зонта, точнее, половины зонтика. В этом Максудове соединились создатель «Белой гвардии» с Мастером из «Мастера и Маргариты», причем мотив, заявленный в первые минуты, дальше получает подтверждение и развитие: в финале Максу дов воспроизводит отрывок из «ершалаимской» главы «МиМ». С другой стороны, эпизоды, связанные с Независимым театром, строятся на музыкальных и мизансценических реминисценциях к мхатовской «Синей птице», а образам Ивана Васильевича (во плоти) и Аристарха Платоновича (на портрете) придано максимальное сходство с прототипами, Станиславским и Немировичем-Данченко. Плюс к тому Максудов с его диагнозом «меланхолия» в исполнении Пирогова ассоциируется поневоле с его же Жаком-меланхоликом из «Сказки Арденнского леса», а песенка «Под крышами Парижа», звучащая в эпизоде с литераторами, волей-неволей отсылает к «Чуду святого Антония» Петра Фоменко в Вахтанговском, где играла занятая также и в «Театральном романе» Людмила Максакова — контекст можно расширять до бесконечности.

Первый акт выстроен традиционно и достаточно предсказуемо, а сцены с литераторами, пожалуй, несколько затянуты, зато превосходно, невероятно остроумно противопоставлены вслед за главными «основоположниками» Независимого их секретарши — всклокоченная Августа Авдеевна (Мадлен Джабраилова) и собранная, сосредоточенная Поликсена Васильевна (Галина Тюнина). Во втрором утонувший было в полу подиум, выдающийся в зрительный зал (центральная часть первых рядов убрана) всплывает обратно, превратившись в кабинет Ивана Васильевича (работа Максима Литовченко на грани фантастики), и начинается совершеннейшая феерия. Кафкианский абсурд достигает апогея, когда появляется тетушка Настасья Ивановна. Роль Максаковой (она играет в очередь, но меня заранее предупредили, что лучше смотреть состав с ее участием, хотя я бы пошел второй раз и посмотрел другой тоже) — эпизод минут на семь-десять, и потом еще пара реплик, но как все придумано, как все уморительно сыграно, и при этом ничуть не через край, тонко, со вкусом. Вторая половина второго акта — обсуждение с «основоположниками» — сделано в совсем ином, подчеркнуто условном ключе — как своего рода «немая сцена»: Максудов и его собеседник вертят застывшими персонажами, начиная с Ивана Васильевича, как манекенами или куклами. Особая функция в спектакле, вслед за романом, досталась Бомбардову (Никита Тюнин) — загадочный персонаж книги, отчасти двойник главного героя, отчасти альтер эго самого Булгакова, в инсценировке Пирогова и Фоменко он оказался своего рода Вергилием, провожатым Максудова по кругам театрального ада — он то бродит по залу, но обнаруживает себя, развалясь на парапете балкона.

Поразительно, что не пытаясь ни высмеивать, ни разоблачать, не стремясь к актуализации, не сочиняя новых пьес и уж конечно не бунтуя против властей, Мастерская Фоменко предлагает абсолютно свежее, при всей внешней традиционности подхода, прочтение «Театрального романа». Я-то думал, имея основания полагать, что советскую литературу 1920-30-х годов знаю на уровне много выше среднего, — в «Записках покойника» вряд ли можно обнаружить что-то новое: произведение занятное, но не особенно сложное. И вдруг через спектакль Мастерской мне именно в тексте, а не в самом режиссерском решении, внешнем по отношению к литературному материалу, открылись грани, наличия которых я не уловил ни при первом прочтении книги, ни в последующих инсценировках.

Читать оригинальную запись