"Дуэль" МХТ

Шум набегающих волн. Навязчивое поблямкивание дутара, которое вскоре начнет восприниматься естественным и даже единственно возможным фоновым звуком здешней жизни. Солнце. Летнее. Южное. Выбеливающее до белесости. Белесо-серые доски, белые легкие «дачные» стулья. Кровать под белым покрывалом. Белоснежность верхней скатерки, покрывающей ажурность нижней — кремовой. Серый пропыленный мелкий гравий. Белесое, серое, белое… Пыльное. Скучное.

Канаты. Канаты. Канаты. Будто шторы, отделяющие этот кусочек земли от окружающего мира. На них раскачивается Лаевский (ассоциация с финалом старого фильма «Полеты во сне и наяву»; и улетел бы, да как…) В них он запутывается, как в щупальцах спрута (а спрут кто или что?). С ними он почти борется.

Колокола… колокольца…

Причальные приспособления. Мостки. Мачты для флагов, похожие на нелепые кресты на могиле. Спасательный круг. Пристань. Пристанище. Последнее. Куда попадают люди, исполненные надежд, планов, да, смешных, нелепых, детских, маниловских, но таких вначале гордых и «преобразующих», чтобы покрыться пылью, просолиться, выгореть на беспощадном солнце, одуреть от скуки. Умереть до смерти. Или прижиться.

Лаевский (Усов)прижиться не может. Между нами говоря, он нигде не способен прийтись к месту, сгодиться. «Негодящий» человечек.Бесполезный. Неврастеник. Истерик. Думающий, чувствующий, не умеющий любить даже самого себя. Страстный, как чахоточный больной. Готовый вывернуть своё «душевное исподнее» встречному-поперечному, лишь бы он был совестливым и добрым человеком. Обременить своими маленькими подлостями и жестокостями. Переложить на чужие плечи. Что он и делает постоянно с доктором Самойленко (Назаров). Самойленко ему и жилетка, и кошелек, и мать с отцом. Лаевскому взвинтить себя до состояния кипения — раз плюнуть. Миг — он умирает от одной мысли, что не удастся «слиться» от долгов, опостылевшей женщины, к тому же больной и такой же бесполезной как и он сам. Миг — он готов строить воздушные замки и сам в них свято поверить. Миг — он готов рвать на куски. Миг — кукожится напрудонившим щеном. Астеник. Перекати поле. Здесь ему не там. Там ему не тут. И самое страшное, что он, со всей своей горячечной истерией, блестящими глазами, страстными речами, легко может стать «мальчиком с дудочкой». Именно на таких, вечных безответственных мальчиков-страдальчиков с тонкой и чуткой душевной организацией, легко западают женщины. Теряют головы. Чтобы потом оказаться в дыре, с неприспособленным и жестоко-эгоистичным мужчиной-ребенком, готовым бросить «прискучившую игрушку» при первой возможности. Именно в такой ситуации существует Надежда Федоровна (Рогожкина). Хорошенькая, солнечно — рыжеволосая, в немыслимом платьишке цвета мечты и шляпке — «взрыв фантазии». В ней чувствуется постоянный надрыв, странная дисгармония. С одной стороны она игрива, беспечна, постоянно совершает нарочито «демонстративные» поступки, фривольничает, соблазняет. С другой, она с Лаевским, да и с Марьей Константиновной, как-бы все время извиняется, словно бы на полусогнутых. Ассоциация с сучкой, вьющейся под ногами. И всем тельцем извивается, и в глаза заглядывает, и хвостом мостовую метет. И все в ней неправильно. Нелепо. Мотает. Транжирит. Ведет себя беспомощно и глупо. Ничего-то она не может. Ни на что не годна. Ни себя в чистоте держать (во всех смыслах), ни дом.

С Лаевским они — пара. Залетная парочка. Ветром занесло. Вываливаются из окружающего мира. И постоянно сами себе врут. Другим тоже, но другим — дело житейское, а вот, что сами себе…
Надежда Федоровна — персонаж вызывающий сложное чувство. Смесь сострадания с брезгливостью. Лаевский — страшноватенький человечек. И Усов проживает его настолько убедительно, что периодически хочется Лаевского «удавить», понимая порывы Фон Корена (Миллер).

Фон Корен — ипостась Штольца. Антипод Лаевского. Человек — рассудок. Человек — цель. Строго логичный. Рациональный. Труженик. Первооткрыватель. Потенциальный тиран. Потенциальный «переустроитель мира». От него веет таким непереносимым холодом! Но при этом он не «плоский», не выписанный одной краской. Он огромная сила, которая может творить благо, не прося ничего взамен, а может «закатать в асфальт», лишь потому, что сочтет данный индивид тварью бессмысленной, просто так небо коптящей и честных трудяг развращающей. Для меня такие правильные и строго функциональные, радеющие о всеобщем благе — страшная сила.
Забавно, что Лаевский — страшноватенький персонаж, деструктивный, а Фон Корен — страшный (из таких получаются фашисты, инквизиторы…). Конфликт между двумя этими силами неизбежен (а они — силы, они — две ярких, самобытных личности, только с разными знаками). Каждый самим своим существованием отрицает другого, оскорбляет его понимание миропорядка.

Забавно преображение антиподов в постдуэльном финале. В Фон Корене, окруженном в броню рациональности и разума, будто бы пробивается щелка, из которой выглядывает живая и чувствующая душа.

Лаевский превращается в… высохшего кузнечика. Наконец-то он излечен (дулом пистолета, глядящим в лоб) от своей неврастении, своих порывов, своих воздушных замков, своей красивой легенды о «лишнем человеке, которого среда заела». Он мимикрировал. Слился с окружающей действительностью. Стал обычным маленьким провинциальным человечком, живущим скучной, трудной и скудной жизнью. Поразительно! И рыжая соблазнительная «непутевая» Надежда Федоровна превратилась в «серенькую мышку».

И с ужасом ловишь себя на мысли, что прав был Фон Корен, когда почти со слезой пожалел о… не-убийстве Лаевского. Лаевских нельзя переделать. Их можно только убить. Физически или духовно. И что лучше: крест над могилкой или такой «энтомологический экспонат»? Не знаю.

В финале Фон Корен уплывает из этого выбеленного мира. Садится в лодку (человек в черном в черной лодке), и, наплевав на грозу, на порывы ветра, на грохот волн, уплывает. Только фон коренам дано покинуть этот «засасывающий» скучный и пыльный мирок, уйти в большую жизнь. Только фон коренам ни по чем буря. Они — новые строители нового мира. Люди в кожаных шинелях, с холодной головой и чистыми руками. И с сердцем где-то там… под броней разумности, полезности, целесообразности, общего блага.

На пристани останутся двое «калек», нормальных обывателей, излеченных от бесцельного и развращающе-бездельного существования. А еще останутся два «лучика света в пыльном темном царстве» — «большое доброе, совестливое и любящее сердце» — доктор Самойленко и светлый душой, смешливый дьяк Победов(Трошин). Двое, умеющих любить, прощать, сострадать и быть милосердными.

Спектакль и для головы, и для чувств. Играют так, что начинаешь ситуацию пропускать через душу, что приводит к неожиданным результатам. Читала — зачитала. Смотрела — пересматривала. Сейчас абсолютно иное отношение выстроилось к персонажам. И, мало того, для меня остался неразрешимым (пока) вопрос: надо ли было Дьякону спугивать прицелившегося Фон Корена… Как бы это чудовищно не звучало.

Хочу пересмотреть. Не представляю Белого Лаевским. Усов (на мой вкус) идеально подошел. У Белого должен быть иной персонаж. Кстати, вариант Усова своей неврастенией и перманентной горячечной истерикой напоминает Раскольникова старых спектаклей. Это я подводочку к Преступлению и наказанию делаю. Представляете, какая разница с нынешней версией (неее… не представляете.:))))

Читать оригинальную запись