Уроки истории в Школе драматического искусства

«ГОРКИ 10»
по мотивам пьес «Кремлёвские куранты» Н. Погодина, «В поисках радости» В. Розова, «Оптимистическая трагедия» Вс. Вишневского, повести «А зори здесь тихие» Б. Васильева и упразднённого в последний момент – на сцене уже показались бояре – «Бориса Годунова» А.С. Пушкина.
Постановка Дмитрия Крымова, «Школа драматического искусства»

Подзаголовок – «уроки русской литературы». И в самом деле, без знания некоторых реалий из истории литературы кой-чего в спектакле Крымова можно и не понять. Вот что это за зайцы скачут вдруг поперёк дороги истории – где-то между Октябрьской революцией и Великой Отечественной войной? И почему в шкуре одного из них оказывается Пушкин? Если, конечно, это не тот заяц, который перебежал дорогу Пушкину, узнавшему о начавшемся восстании декабристов и поспешившему было в Петербург… Да вернувшемуся с полдороги обратно и благодаря этому уцелевшему. Как и другие затронутые в спектакле сюжеты, этот принадлежит столько же литературе, сколько истории.

Первый акт – шедевр в трёх картинах, и каждый раз это одна и та же картина – Ленин в рабочем кабинете Кремля. В её основе известные в своё время каждому советскому октябрёнку, пионеру, комсомольцу, коммунисту и беспартийному картинки: «Ленин в Смольном» (1930) Исаака Бродского, изображающая вождя мирового пролетариата за работой в кабинете, где всей мебели столик с развёрнутой большевистской газетой, красный диван и два зачехлённых кресла; и две фотографии Ленина в Кремле, обе 1918 года, на одной он углубился в чтение газеты «Правда», на другой смотрит в объектив камеры. Стол в кабинете вождя завален документами первостатейной государственной важности, позади него виднеется шкаф с бумагами и скелет в шкафу . Особые приметы быта – антикварная чернильница и сакраментальная, тоже известная всей стране зелёная лампа (именно отсюда, из Кремля, перекочевавшая затем на столы читальных залов «ленинки»). Мы всё это знали наизусть да так крепко, что не забыли до сих пор, судя по живой, понимающей реакции зала.

У Крымова за окном ленинского кабинета виднеются зубцы кремлёвской стены, а за ними Москва, в которой по мере развития действия от одной картины к другой побеждает коммунизм, преимущественно в виде электрификации. Рядом с Лениным пасётся «всадник революции», железный Феликс, за дверью дежурит красноармеец с ружьём, а в дальних комнатах – соратница и подруга жизни Надежда Константиновна Крупская. С течением времени их роли меняются – в прямом и переносном смысле. Дзержинский, в первом акте поглаживавший котика, из телохранителя, почтительного к вождю и безжалостного к врагам рейха мирового пролетариата (Михаил Уманец), превращается в окончательного хама, которого побаивается сам Ленин. Крупскую – сухощавую и услужливую тётеньку с длинными седыми волосами в начале (Руслан Братов?) и необъятного, здоровенного мужика, как медбрат в психушке, в конце (Александр Ануров) – Ленин тоже боится. В третьей картине ему уже не до того, чтобы стращать и без того напуганного интеллигента, учёного Забелина (единственного, кто на протяжении всех трёх картин оставался самим собой: Александр Ануров): не принадлежащий себе, зато принадлежащий истории, под неусыпным контролем своего грозного окружения вождь только делает вид, что работает. Эволюцию Ленина – от азартного и взбалмошного самодура до истерика, пугающегося собственной тени, – играют три артиста: Вадим Дубровин (?), Михаил Уманец и… Мария Смольникова, хрупкая, с тоненьким голоском. У всех троих одинаковый грим, слишком заметный, чтобы считаться натуралистичным: видны контуры накладной лысины, а завитые бАчки напоминают клоунские вихры – чем не Петрушка в балагане?

Странный диалог состоялся у Крымова после премьеры в программе «Новости культуры». Крымов – художник и мыслит образами, картинками, не словами; с другой стороны, журналистам ничего не подсказывает, не объясняет не навязывает, не боится быть неправильно понятым. Поэтому, конечно, брать у него интервью – дело не самое простое, и тем не менее. Странный вопрос ведущей: неожиданная тема – зачем взяли? И странный ответ Крымова: потому и взял, что вы не ожидали. Неожиданная? А как же «Opus №7», где история избранного народа и любого избранничества упиралась в колючую проволоку тоталитарных режимов? А недавняя премьера Крымова в МАМТе « Холст, масло Х.М. Смешанная техника» на ту же тему? Чем больше сгущаются тучи в российской политике, тем упорнее обращается Крымов к советике, обнаруживающей всё большую остроту.

В «лениниане» диалоги из официозной пьесы Погодина звучали тихо – отчётливо слышались только отдельные (но ключевые!) реплики. И хотя в этой картинке было жаль пропустить даже самую малость, предполагаю, что это приём, что так было задумано: ведь потери смысла не происходило – все всё понимали, а что не слышали – додумывали, довспоминали, доставали из закромов памяти. Так что Ленину в этом спектакле досталось; на моей памяти он так крупно пострадал уже второй раз – после фильма Сокурова.

Если ревизия революционной мифологии в 1-м акте состоялась, то с военной и послевоенной советикой 2-го акта дело обстоит не так однозначно. Великая Отечественная война – мифологема более сложная, что ли, чем Октябрьская революция 1917. С ходу и не поймёшь, ЧТО здесь развенчивать. Пятеро девчонок, посылаемых мужиками в лице сержанта Носковым (снова Михаил Уманец) на войну («Давай, Гурвич, давай! Давай, Гурвич, наяривай!») и погибающих на этой войне. По Крымову, история, уходящая корнями в первобытные времена, продолжается: до сих пор самые галантные мужчины, можно сказать, лучшие из них при входе в лифт в пещеру пропускают женщину вперёд:) Для меня самые яркие впечатления от эпизода «А зори здесь тихие…» связаны с декорациями летнего леса (несколько просвечивающих занавесов с фотопринтом) и анимацией девушек-кукол, одна из которых в какой-то момент оказывается живой, настоящей (тоже Мария Смольникова?)

Третий эпизод – самая известная сцена из пьесы Розова, где фигурирует письменный стол, сначала по неосторожности залитый чернилами, а впоследствии изрубленный дедовской шашкой за безвременно погибших рыбок. Не щадя хозяйки стола и нимало не сочувствуя её горю, Крымов вместе с тем, а может быть, и в первую очередь нападает на «розовских мальчиков» (снова Михаил Уманец) – их время тоже прошло, они отстали от жизни, выпали из неё, не вписались в новую реальность, а значит, тоже комичны, как ни жаль. И последовавший затем «расстрел культуры», по выражению Павла Руднева, не оставляет никаких надежд на их воскресение.

Следующая сцена – с Марией Смольниковой в роли старушки из «Оптимистической трагедии» – переосмыслена Крымовым в театральном ключе: матросы из пьесы в спектакле уже не матросы, а актёры. Сцена дивно хороша сама по себе а у Вишневского ещё лучше, но в качестве заключительного аккорда не прозвучала. Видимо, за финал несли ответственность не явившиеся нам бояре из «Бориса Годунова», потому что актёры уже выходили на поклон, а зритель ещё сомневался, хлопать или подождать продолжения.

Читать оригинальную запись

Читайте также: