Театр Вахтангова. Дядюшкин сон.

В отношениях между людьми нежность и ложь стоят тысячи правд.

Грэм Грин

Я люблю это состояние: проживания иной жизни. Потому, что задумываешься о своей. В суете мегаполиса никто не остановит тебя, не скажет: «Я решительно не понимаю, зачем я прожил эту жизнь…» А говорить это надо сейчас – нам, молодым, чтобы потом не случилось с нами такое.

Я люблю, когда передо мной талантливый человек, которого Бог поцеловал в макушку. Потому что понимаешь безмерность Божьей любви ко всему сущему.

Я люблю, когда зал долгими овациями держит своих любимых, своих неповторимых – под софитами. И стихает зал, и великий артист в тишине делает еще шаг навстречу своему зрителю: «Спасибо вам… Мы можем сейчас для вас – все сначала».

Я люблю, когда зритель не спешит в гардероб, не поворачивается к сцене спиной, пока открыт занавес, вытаскивая сумки и удирая так, словно сейчас сорвется последняя в мире электричка, и он определенно не успеет к заветному рейсу. Нет, зрители стоя аплодируют, зная цену и времени, и таланту, и сегодняшнему вечеру. И актеры тоже долго стоят на сцене.

Я все это очень люблю.

Потому что это – вахтанговцы.

Особый дух и особый мир Вахтанговского театра. В другом театре это может быть, может не быть. Но в этом – есть всегда.

Талант актера. Говорят, способность играть, словно живешь. Говорят, способность пройти таким путем, каким никто не прошел. Говорят, новый взгляд на избитую тему. Или талант – это совершенство ремесла: сыграть трагедию на сухих глазах, когда зал прольет горькие слезы. А вы знаете, что такое талант? Что такое огонь? Что такое снег?

Я видела в театре, как пожилой солидный мужчина вытирал слезы от трагедии Сирано-Домогарова, а они не слушались и бесконечно катились по его щекам. Или как молоденькая девчушка, скрутив пальцы, огромными глазами-звездами смотрела на Дэнни Олега Меньшикова. Я не знаю, что такое талант. Но в одном убеждена точно: мера таланта актера – лицо и душа зрителя. Тысячу раз прав Константин Райкин, когда говорит о том, что театр даже самого плохого человека делает, пусть на пару часов, добрее и чище. Потому что любой человек, если он не конченый мерзавец, на эти пару часов сострадает добру и ненавидит зло. И пусть – даже если – только на пару часов становится лучше. «И тогда потом, потом… Бог огонек-то под сковородкой у него чуть-чуть убавит».

Я смотрела «Дядюшкин сон», комедию непревзойденного Федора Михайловича в театре Вахтангова. И все так ясно и понятно: глупый до смеху князь-старик, алчная мамаша, честная чистая душой Зина с несчастной своей любовью, свора визгливых тетушек разных мастей, бестолковых и жестоких, деревенский муж, которого выдернули на один день в город для полноты картины – дурак-дураком  – этакое общество девятнадцатого века. Сюжет-то и не стоящий пера великого нашего классика. Так, слегка пройтись. Все забавно, все смешно. На самом деле смешно. Нелепые. Дурные. Мы-то не такие. Не про нас.

Нет?

Какая она яркая, Мария Аронова… Марья Александровна Москалева, «первая дама в Мордасове». Какое горячее очарование! Вихрь. Не отвести взгляд.

Боже, да ведь она – как моя мама! Также любит, также страдает, больше меня, случись что. Слова мне говорит те же. И взгляд всегда милый, любящий такой же. «Ругаемся с тобой… только кто же ближе…» Вот такие мамы. Вот — такие колючие, недовольные — мы. У нас-то всегда трагедии мирового масштаба, всегда все по самому краю, предел страдания, внутренней честности, ах, чуть не забыла – прав-ды! «Это честно, маменька, благородно, а это низость и подлость!..» А маменька смотрит такими –да! такими вот огромными глазами – и все про эту боль, и правду, и мечту знает… Ох, как трудно же им до нас достучаться. Мы договариваемся, снова ссоримся, и снова плачем. Мамы – вот точно такие, как она. У нее характер тут может быть другой, и мечта неповторимая, с юности погасшая, но вдруг! — тонкими пронзительными красками и зовущим фламенко вспыхнет далекая  Испания, кастаньеты, сеньоры. Весь дар воображения – Испания! И еще неизбывный символ врага – проклятый Шекспир, который сует свой нос во что не смыслит и травит жизнь ее любимой Зины. Выбросить бы из головы дочери все бредни Шекспира, легче бы стало – всем… С вороньими перьями в высокой прическе, бурная, яркая, пышущая, веселая. Что за прелесть Мария Александровна! Забавная, шумная. С теплом маминых глаз.

Вот говорит: «Мне самой ничего не надо!» Да ведь и в самом деле не нужно – ей, такой. Так не про алчность мамаши писал Достоевский.

Зал чуть не встает на выход Владимира Этуша. Так что такое талант? Это душа зрителя. От  восторженных раскатов смеха над нелепым старым чудаком, глупым-глупым, на свете все перепутавшим князем, во сне ли это было… «было наяву, но мне все это приснилось…». От бурной радости зритель тихо замолкает, потому что вот так поцеловать ему руку: «Стала бы Вашим другом и сиделкой…», окружить его любовью простой, человеческой, благодарной. Так прикоснуться к его плечу разгоряченным лбом. И нет тут грани – герои это или сами актеры, тут одна на весь свет история одиночества, нежности и такого возможного человеческого – если не всегда счастья, то мира и согласия.

Так не про нас?

Читать оригинальную запись