«Таланты и поклонники» А.Островского в Театре им. В.Маяковского, реж. Миндаугас Карбаускис

Бархин снова, как и в «Будденброках», выстроил для Карбаускиса конструкцию из ржавого железа, только на этот раз это двойная выгородка с опускающимся подобием пожарного занавеса. За исключением металлоконструкции, меблировки из одинаковых стульев и рояля, а также минимально необходимой бутафории, сцена пуста, свободна от «декораций», но вращающийся круг одним своим движением придает этому условно-театральному пространству и насыщенности, и динамики. Добавляет условности и персонаж, обозначенный как «человек, служащий в театр» (Максим Глебов) — он в начале озвучивает авторские ремарки, выступает то за кучера, то за кондуктора, и даже, в первой сцене второго (у Островского — третьего) действия, за кухарку, повязывая голову платком. В финале рояль, уставленный перевернутыми стульями и нагруженный чемоданами, превращается в поезд, уносящий Негину с мамашей и Великатовым — но стоит, возможно, вспомнить, что чемоданы собраны с самого начала, книжки увязаны в стопки, рояль готов к отправлению уже при первом поднятии занавеса. Для Негиной, при всем, казалось бы, богатстве выбора, профессионального и личного, все предопределено заранее.

В такой предопределенности нет манерного трагического надрыва — Великатов (Михаил Филиппов) не зверь, не хитрый лицемер, а человек, кажется, вполне искренний. Да и остальные, кроме разве что откровенно мерзкого Бакина (Виталий Гребенников), тоже, даже и князь Дулебов (Игорь Костолевский), постоянно обмакивающий букет в ведро с водой — малоприятный тип, но не карикатура на барина или современного жлоба. Антрепренер Мигаев (Игорь Кашинцев) и вовсе — жертва обстоятельств, ему по штату положено против совести идти, но в душе он — стыдливый, способный расчувствоваться человек. А уж про Мартына Прокофьевича (Ефим Байковский), влюбленного в Негину восторженного старика, и говорить нечего, их с Домной Пантелеевной (Светлана Немоляева) диалог в первом акте — одна из сильнейший, тончайше проработанных и режиссерски, и актерски сцен в спектакле. Смельская у Анны Ардовой вышла в сравнении с остальными совсем «современная» и по повадками, и по интонациям, но она тоже не подлая конкурентка, а вполне способная на умеренно-высокие проявления души женщина.

Сложнее всего, помимо главной героини, с Мелузовым (Даниил Спиваковский). В связи с ним мне вспомнился Карандышев, сыгранный Евгением Цыгановым в «Бесприданнице» Петра Фоменко. Вообще и пьесы эти в чем-то обнаруживают сходство между собой, а постановки Карбаускиса и Фоменко — определенно «родственные» по духу. Только Фоменко своего, то есть цыгановского Карандышева делает в сравнении с драматургическим его прототипом героем чуть ли не романтическим, идеалистом и максималистом, не способным на компромиссы, а Карбаускис, напротив, придает романтическому идеализму Мелузова в исполнении Спиваковского привкус карандышевской ничтожности, недееспособности, если угодно, убожества — не отрицая за ним вместе с тем его просветительских стремлений к чему-то более высокому, нежели то, что могут предложить Негиной прочие «поклонники».

Сама Негина (Ирина Пегова) — инфантильная девчонка в теле созревшей женщины: как осторожно она поначалу ступает, как одергивает юбочку в цветочек… — пластика, мимика, мельчайшие жесты, как обычно у Карбаускиса, не бывают случайными, всегда работают на общий замысел. Не всегда то же можно сказать про актеров, хотя режиссер, решая, помимо чисто художественных, еще и стоящие перед «проблемным» театром «внутриполитические» задачи, не старался ломать через колено органику «народных артистов», а пытался приспособить их к делу, что в целом удалось, хотя Костолевский изначально, а Немоляева постепенно, ко второму акту, позволяют себе злоупотреблять многолетними наработками, что несколько коробит и портит рисунок ролей, а Дане Спиваковскому по-настоящему непросто после всего, что он переиграл за последние годы и на сцене театра Маяковского, а вне ее и подавно, освободиться от приклеившихся ужимок — но и ему это в значительной степени удается, а уж Михаил Филиппов демонстрирует просто высший пилотаж и работает настолько фантастически тонко, что трудно воспринимать отъезд Негиной к ТАКОМУ Великатову как трагедию, хотя в сцене прощания с Петром она и кладет, предлагая несостоявшемуся жениху отрезать у нее побольше волос и протягивая для этого ножницы, голову на чемодан, как на плаху, а Петр застывает над ней с ножницами в руках, а под занавес Бакин протягивает Петру пистолет, при том что Мелузов о пистолете и возможном самоубийстве говорил лишь гипотетически, а у Островского его патетическая прощальная речь полна нешуточного энтузиазма.

Но основная удача спектакля не в углублении и обострении драмы главной героини (Карбаускис к экзальтации не склонен и драматизм у него всегда прикрыт иронией, но строго дозированной), и уж конечно не в том, что удалось наконец-то занять «звезд» в приличной постановке, но в том прежде всего, что в душную, тесную пьесу Островского режиссер впустил свежего воздуха, позволил героям дышать, а не кривляться на потребу публике (другое дело, что публике ничего, кроме кривляний не надо, и далеко не всякий успешные усилия Карбаускиса оценит). Отдельного упоминания наряду со сценографией Сергея Бархина и костюмами Натальи Войновой заслуживает музыка Гиедрюса Пускунигиса. Спектакль длится более трех с половиной часов, его ритм держится на частых и долгих паузах, но при этом нигде не сбивается, не спотыкается, не растягивается — так продуманно он выстроен. И если постановка не кажется событием экстраординарным сама по себе, в отвлечении от новейшей истории Театра им. Маяковского, то лишь потому, что для Карбаускиса безупречность — норма, а не особое достижение.

Читать оригинальную запись